Алексей Иванов – Второе пришествие Христа. Евангелие от Елены (страница 3)

– Хорошо, я постараюсь его заштопать.

– Приглашаю завтра на пикник к морю, там всё и обсудим! Я договорилась с подружкой. Только ты поосторожнее с ней, Креуса недавно рассталась с парнем. Сможешь её утешить?

– Это моя работа – утешать сердца! Ганимед сказал, что ты тоже рассталась. Как теперь поживает твоё сердечко? Нашла себе новый объект для поклонения?

– Мне пока что и так неплохо!

– Меня интересуют не условия проживания, а точный адрес.

– Малиновского пять-а. Утром жду.

Глава3

Ступив на песок, вдохнули аромат букета первооткрывателей неизведанных островов и всех прилегающих земель. Расстелили на песке покрывало, разложили на нём содержимое четырёх пакетов и подкурили сигареты. Но когда над головой вместо муз стали петь их шальные осколки, Творец сел к воде. И вдруг заметил, что волны упрямо пытаются замочить его доверчиво протянутые по сырому песку ступни.

«Почему ты пытаешься мне навредить? – мысленно спросил он у океана, время от времени отодвигая тот или иной кроссовок от его нападок. – Ты же знаешь, Кто я».

«Ты – не Христос». – ответил океан.

На что Творец лишь усмехнулся. И наконец-то понял слова Гераклита: «Нельзя дважды войти в одну и ту же…» широкую, как река роль. Но потом, автоматически желая затянуться, потому что пора было уже затягиваться, вдруг увидел сигарету, которая была жадно зажата в лапе хищной птицы, напоминавшей лапу птеродактиля, и с ужасом отбросил её в океан.

«Так вот в кого мы превращаемся, употребляя сигареты! Из-за них мы теряем божественность! – дошло до него. – Я свалить пытался в белые скиты, где в натуре ели огненно-хмельны!» – просвистел у него в голове обрывок из его ранних стихов со скоростью пули и полетел дальше – в глухую дремучую тайгу глубочайшего раскаяния. А он остался здесь, на песке иллюзий.

Волна потеряла к нему всякий интерес.

Он очнулся от размышлений и словно впервые заметил фею, любопылко посматривавшую в его сторону. Подошел к покрывалу и сел между девушками.

– Вы не знаете, феи, в какой сказке я мог вас видеть?

– Конечно, знаю! – охотно ответила фея, с энтузиазмом натягивая лук для охоты на толстосумчатых. Энтузиазм помог натянуть ей лук и отошёл в сторону, потирая руки. – Ты лучше расскажи о себе, – попросила Креуса, подсев чуть ближе.

Он очень удивился, что фея сама пошла в атаку. Ведь к тому времени он уже настолько сильно пал духом найти тут вторую половинку, что внутренне уже готов был даже к тому, чтобы поставить жирную точку в своих сексуальных подвигах. Да-да, именно – жирную! На большее он, честно говоря, уже и не рассчитывал. Уже и не мечтая о романтических отношениях невесты на руках в спальню. Так что когда он увидел перед собой восклицательный знак её отощавшей за время хранения на скамье запасных фигуры, то невольно восхитился её формой. И хотя она жутко напомнила ему своим ребристым каркасом, звонким и отзывчивым на ваш стук, как и любой клавесин, ту самую Лилит из его прошлогодней жизни, на рёбрах которой он сыграл мелодию своей неземной любви, Творец лишь улыбнулся:

– А ты разве не слышала, что я ещё два года назад должен был явиться?

– Я слыхала лишь о приходе Антихриста! – усмехнулась фея желчной улыбкой Лернейской гидры.

– О, мы специально запустили эту утку, – усмехнулся Творец, – чтобы нас все тут побаивались. Потому что сейчас такое время, что если тебя никто не будет бояться, то ты никому не будешь нужен и в помине. Вот, собственно, ради этих поминок по Христу нам и пришлось всех собрать в зале ожидания Судного Дня! Тем более что, как сказано в Шримад-Бхагаватам: «Преданным не нужны ни плоды их деятельности, ни освобождение. Они наслаждаются нектаром удивительных, сверхъестественных деяний Господа».4 Но кто может сказать тебе о Господе лучше, чем твоё собственное сердце? Обними меня, – привлёк Творец к себе фею и передал ей через эмоцию любви часть своей лучистой энергии. – Ощущаешь, как лёгкое вдохновеяние пронеслось по ее чуткому существу, обдавая тебя мягкой волной нежности? Чувствуешь, как оно раскрылось, подобно бутону розы, почуяв моё тепло? Скажи, что оно тебе нашептывает, ну?

Креуса захотела ответить что-нибудь эдакое, по сути, но, не зная почему, не смогла.

– Прости, не могу ничего сказать по сути, – растерялась она, опустив глаза на свою нереально большую грудь на столь тонком стане.

– Не подозревая, что попытка выразить суть потворствует ее упусканию, – понимающе улыбнулся Сущий, – из-за недостаточного схватывания. Забывающего, что она, суть, стая диких птиц, выпархивающая у нас из рук, когда мы пытаемся ее проследить. Пока она полностью не исчезнет за линией нашего горизонта. Начиная звучать прямо у нас в душе. Или ты все еще внутренне не поешь? Не подпеваешь мне?

Креуса не нашлась с ответом, потому что даже сквозь раскатистую напевность южного диалекта её души, горячо нашептывавшей ей о страстном желании сыграть в начатую им игру, просвечивала утончённая лаконичность чисто английских периодов меланхолии ангела, уставшего от своего земного воплощения. Со своими бывшими.

– Ты самый невероятный в моей жизни сказочник, – улыбнулась она смущенно, не понимая, откуда вдруг взялось в ней это её смущение. – И как ты научился так говорить?

– Все дело в том, чтобы не просто говорить, но говорить не просто, то есть – правильно! – с усмешкой ответил за него Ганимед.

– А для этого нужно, прежде всего, научиться правильно молчать! – ответил ему Творец. – А ты даже помолчать не умеешь, когда надо. Не говоря уже о чем-либо серьезном.

– Так это именно потому, что молчание – это самая несерьезная вещь на свете!

– Да, да, не удивляйся, – вновь обратился Творец к своей избраннице. – Тот, кто молчит, часто и делает серьезное лицо, но именно от недостатка серьезности, которую он, таким образом, и пытается компенсировать, охотно демонстрируя нам свою театральную серьезность.

– К тому же разговор делает вид, что предполагает некий обмен информацией, – еще раз напомнил о себе Ганимед, – так называемый диалог.

– Но тот, кто говорит, не делает такого вида! – отсек его Творец. – А кто умеет говорить правильно, не нуждается в чужих подсказках! К тому же ни один серьезный врун никогда не поверит разговору и ни за что не станет требовать от собеседника обмена информацией, так как это его только отвлекало бы. Вынуждая всё более и более гипотетического собеседника наскакивать на несерьезное выражение лица даже при разговоре о самых серьезных вещах.

– Пусть лицо будет серьезным у того, кто будет пытаться тебя понять, – усмехнулся Ганимед, – если это будет у него слабо получаться.

– Концентрация – вещь добрая, но серьезное лицо выдает ее отсутствие, – улыбнулся Творец. – Если в мире пропадёт концентрация, то чем заменить её? Лицом? Мыслями?

– Даже если она пропадет хотя бы на миг, весь мир для тебя тут же исчезнет, как сладкий сон, – усмехнулся Ганимед, – став кошмаром!

– Но большинство людей ею всё равно почти никогда не пользуются, оставляя её в удел гениев. И вымогая у психологов причины собственных неудач.

– Как будто они и сами не знают, что любой их поступок ведет за собой не только то следствие, которое он за собой ведет, но и всех её подружек, которые поступательно следуют за этим следствием в своем хороводном танце по цветущему ошибками полю практики!

– Будды говорят с вами как бывший человек с человеком. Я же всегда говорю как Ангел Света с потенциальным ангелом. И если не с тобой, то хотя бы – с твоим потенциалом! Пытаясь тебя именно просветить.

– Как рентген? – усмехнулась Креуса, широко раскрыв глаза в ореоле длинных кукольных ресниц.

– Побуждая тебя через понимание моих слов раскрыть внутри себя хотя бы частицу внутреннего света. Который, подобно свече, постоянно горит в каждом, как бы низко он ни пал. Поэтому не спрашивай меня, как я научился так говорить. Потому что если бы я говорил как-либо по-другому, без понимания твоей сути, я бы давно уже разучился это делать. И всё, что мне оставалось бы – это заново учиться молчать. Уйдя в себя.

– А это такое несерьезное занятие, которым можно прозаниматься всю жизнь, – улыбнулась Креуса, – но так ни чему и не научиться!

– Молчание – это воздушный поцелуй, который посылает нам изящная девушка по имени Слово! – возразил Творец. – Которая, в отличии от реальных, никогда тебе не изменит.

– А я думала, что молчание – это удел идиотов! – смущённо улыбаясь, заметила она. Свою ошибку.

– Да ты что?! Молчание – удел мудрецов! Для которых все слова – лишь придорожная пыль, разлетающаяся под золотыми башмаками их поступков. Хотя само молчание является правильным лишь тогда, когда оно является более многоместным, чем слово, которое пытается его собой восполнить. Тем более что даже в разговоре нас более привлекает не то, о чём говорится, а то, что остается не высказанным, за кадром, Разговор – это, по сути, и есть сеть, захватывающая огромную глыбу молчания. Которую одни именуют смыслом, а иные – красотой. Ведь даже жест, применяемый в разговоре, является не продолжением слова, как это принято считать, а продолжением молчания. Которое это слово пыталось поймать в свои сети, чтобы донести до нас то прекрасное, что заключено в человеке. Который всячески пытается до нас это донести и поделиться с нами своим мироощущением.