Алексей Иванов – Кассандра (страница 2)

Пенфей только сдержанно поморщился.

– Пойду я руки помою, – сказал он и двинул на выход.

– Мы лучше подопьём сегодня! – усмехнулся Банан и пыхнул дымом. – А, Пенфей?

Но тот уже хлопнул дверью.

– Сколько времени? – ожил Бизон и увидел часы на верхней полке серванта. – Ну, что, пойду я.

– Я тоже, пойду, покурю, – подхватил Банан и вышел вслед за ним на улицу. Головой, вывесив её из окна. – Передавай всем привет! – бросил он в окно фразу, зычно хрюкнувшему калиткой Бизону.

Тот поймал её и налепил на рожу в виде кислой лыбы.

Банан и Пенфей сидели, курили, ждали звонка и по-тихой тупили… когда недалеко от дома тормознула пыльно белая иномарка. И из неё, качаясь на прорезиненных спиртным ногах, вышел Эхион и взял петляющий курс на импровизированный «Дом свиданий».

Пенфей опознал отца первым и дал знак принять готовность номер один.

Полу благополучно добравшись, Эхион вошел в дом и заставил их напряженно ожидать своего малоприятного визита, зависнув в покоях супруги. Где имел и имел… профилактическую беседу.

Дело в том, что в то неспокойное время он спокойно жил себе со счастливой обла-дательницей двадцати восьми летнего тела. Понятно, что уровень её летнего счастья стремительно падал, как подбитый самолёт, отчерчивающий шлейфом дыма на синем листе неба грустную кривую исчезающей молодости. И время от времени благородно навещал растрёпанное родовое гнездо, находящееся в периоде полураспада, так как на новом месте он официально зарегистрирован не был и поддерживал с семьёй самые заботливые взаимоотношения. Заставляя Пенфея и Агаву поглощать радиацию семейного разлада. Что даже привело к патологии, выраженной в чрезмерной опеке «дорогого сынку» за счет его друзей.

Зайдя в комнату, Эхион в качестве интермедии стал неспешно рассказывать, что прибыл не один, что его ждут, и что он, вообще, честно говоря, спешит.

Пространство комнаты скучилось, скрючилось, скукожилось вокруг него.

– Ты видел Эврита? – спросил Эхион у сына, прицельно проткнув пальцем воздушно голубой экран окна.

– Я видел! – буркнул недовольный отрок.

– Ну-у… Не заметить сто двадцать кэгэ в машине! – начал выстёбывать папаша, ещё раз ткнув указкой в растёкшуюся по салону тушу, которому послышалось «не видел».

– Да я же сказал: я – видел, видел! – перебило его импульсивное чадо и обижено выскочило на улицу.

– Вот так всегда. Будешь пить? – вздохнул Эхион и протянул Банану полупустую бутылку рома, вероятно пытаясь войти в доверие.

– Не хочу! – соврал Банан. И захлопнул двери в доверие.

Тот сразу как-то потускнел, скомкался на стульчике, стал сетовать на жизнь, на наследника, так грубо наследившего на белом полотнище его души, в который уже раз просил «приглядеть тут» за вероломным чадом «с кривым гвоздём в попе». И так как разговор никак не вязался к языку Банана, сказал, что пойдёт, проверит «госпожу сердца», вышел.

Как показала практика, с концами.

Лишь лёгкое облачко угарного газа от укатившей машины прощально влетело в раскрытое настежь окно.

И как раз вовремя. Так как почти сразу же, словно выждав момента, вдруг дёрнулся и страстно зарыдал навзрыд домашний телефон.

В опустевшей после визита комнате царил добропорядочный переполох.

– Та-а-ак! – зашёл Пенфей, загадочно улыбаясь, да потирая проворные ладошки. – По деньгам клёва. Водку они не пьют. По крайней мере, вчера ломались. Чё, по лёгкой сегодня приколемся? – наконец-то обратился он к Банану, полному коктейлем фруктовых предчувствий.

– По пиву, что ли? А им чего?

– Чего? Шампанского, шоколадок. Сам, там, по деньгам прикинь. Да сигарет прикупи на вечер, – закончил он, осмотрев останки «Кэмэла» на столе. – Ну, чего сидишь? Бери сумку и дуй за пивом! А я пока бардак наведу, да их встречу.

Рябая дорожка торопливо сводила Банана вниз, мимо берёзы, изобилие чёрных бесформенных иероглифов на которой делало её похожей на фрагмент шкуры снежного барса.

Затем проходила под сладко разлапистыми деревьями, в детстве служившими его сверстникам богатым источником «заячьей капусты», которую они с начала лета с наслаждением уплетали, лазая по ветвям и опасливо прыгая с дерева на дерево.

И спускала вниз по длинной лестнице мимо Пельменя, шкуроходно дёргавшего головой по сторонам, сидя на скамейке. Дальше и снова вниз вели ещё две ветхие бетонные лесенки. Пока они не вывели его, наконец, из себя своей мелкозернистой дробностью.

В два прыжка Банан слетел вниз и добрался до базарчика, на котором в этот предвечерний час происходило обычное бурление зомби.

Банан отрешённо прошёл сквозь них к ларьку и, сжимая купюры, сквозь зеркальную витрину стал делать заказы.

– Есть сигарета? – приподвстал Пельмень, когда Банан с полным брюхом сумки спешил обратно на место гипотетической встречи.

– Есть, – машинально ответил Банан, споткнувшись о вопрос. И стал рыться в утробе сумки, отыскивая пачку в буреломе бутылок.

– Тебе часы не нужны? – спросил, подойдя, Пельмень. И закрыл район поисков циферблатом сталистых часов.

– Н-не-а! – ответил Банан, с улыбкой показывая ему в ответ роскошно огромные черные металлические «котлы» на запястье, подаренные ему пару недель назад Пенфеем в подарок на день рождения.

Мимо сквозанул вниз стремительный голопуз в расплавленной рубахе (местами заплавленной заплатами), едва не выбив сумку у завозившегося с распаковкой пачки Банана. Который хотел пнуть голопуза по заду, но тот уже исчез в глубине улицы. И нога, ударив о воздух, отскочила обратно.

– Где-то я тебя уже видел! – вдруг насторожился Пельмень.

– Ты скоро?! – раскатисто заорала из окна третьего этажа коммуналки одна из самых мощных зомби из серии Марараш, наглухо сдавив сдобным задом подоконник кухни. – Уже налито давно! Тебя ждём!

– Да фиг ли мне та водка! – в сердцах, зычно гаркнул Пельмень в небо и обернулся.

– В школе! – ответил Банан на поставленный – в угол сознания – вопрос, выдавая сигарету. – Ты был на класс старше.

– А-а! – узнал Пельмень. – А куртка тебе не нужна?! – с новым зарядом восторга. – Новая?! Рыжая?!

– Нет. Тепло ещё.

– Ну, ладно, пойду я тогда, – сказал Пельмень (резво подпиленным неудачей и) упавшим голосом. – Просто, деньги нужны.

– А кому они не нужны? – пожал плечами Банан и бросился навёрстывать упущенное время, которое, пока они разговаривали, убежало далеко вперед и куда-то затерялось. Ведь всё это время с силой тянуло его на поводке предвкушения вперёд, как рослая собака.

Спешно проходя мимо двора своего детства, он, с положенной каждому лирическому герою долей щемящей грусти, подметил, что ветром времени сорвало и куда-то унесло высокие желто-голубые качели, сдуло с лица детской площадки коробку песочницы, выворотило мощный деревянный стол, оставив лишь старые шрамы ямок, и обнесло подвал его юности зубастыми решётками.

Вспоминая о том, как он в свои шестнадцать лет вслед за Ясоном и Гектором порвал со своим подвальным окружением, бросил пить, соблазнять девушек и серьезно занялся чтением. Наконец-то осознав, что он способен на нечто большее! И уже через полгода, когда он шёл домой, поправляя на себе этот мешковатый костюм одиночества, увидел снизу, как два его одноклассника Пенфей играет с Аяксом в шахматы на лавочке у забора. И быстро выиграв у каждого из них, заявил, что они ещё совсем как дети! И поведав им, что в его прошлом окружении у него было прозвище «Банан», стал рассказывать им о своих невероятных приключениях, вводя их, с усмешкой, во взрослую жизнь. Постепенно став в их окружении невольным лидером.

Вернувшись в дом, Банан увидел, что Пенфей в малиновом пиджаке сидит в правом кресле. И упиваясь далью, тупо смотрит в окно.

Кресла были расположены справа и слева от окна. Таким образом, из левого кресла была видна правая часть улицы, а из правого – левая. Но все события из-за причудливых странностей рельефа улицы, происходили на левом фланге. Так что левокресельник оставался «слеп», пока не приподымался в кресле и не совал голову в раскрытую пасть окна.

– Что, не пришли ещё? – вяло спросил Банан, потому что надо было что-то спросить.

И стал потрошить желудочный пузырь сумки, выстраивая на столике ленту боевых бутылок.

– Н-не-е-а, – не менее вяло ответил Пенфей, потому что надо было что-то отвечать.

– Что там показывают? – спросил Банан, имея в виду пресловутый «телевизор» окна. Так как с его кресла всегда была видна лишь одна заставка: верх тополя, стайка шиферных крыш, голубовато-талые сопки в исчезающе-миражной дали, да кусок густо синего неба, ловко разрезанный проводами на мармеладные полоски.

– Идут! – подпрыгнул Пенфей и упёрся лбом в экран.

– Где?! Где?! – вскочил Банан, суматошно пытаясь что-то разглядеть.

– По-вёл-ся! – развернул довольную рожу Пенфей и заржал, как конь.

– Вот блин! – в сердцах воскликнул Банан, и, схватившись за сигареты, плюхнулся спиной, как аквалангист, в чёрные воды огромного кожаного кресла.

Пенфей нырнул за ним. Выдохнул дым, и комната плотно укрылась дымчатым бархатом тишины.

– Идут! – повторно вскрикнул Пенфей и выкинул окурок в окно.

– Даже не пытайся подколоть! – ответил Банан с кислой миной и спокойно продолжал сидеть.

– Да, внатуре, говорю! – встал Пенфей и пошёл встречать долгожданных гостий.

Банан лишь критически усмехнулся ему в спину. Приподнялся и посмотрел в окно.