Алексей и Ксения Волковы – Фуллстек (страница 3)
Его привлекали девочки с фарфоровой хрупкостью и лучистыми улыбками – живые куклы, в которых он искал изъян. Он не влюблялся. Влюблённость – это потеря контроля, а потеря контроля – это Прошка на комоде. Он конструировал квесты: одним становился незаменимым репетитором, другим – идеальным другом, третьим – проводником к их же мечте.
А потом подводил к пропасти морального выбора.
И когда «кукла» падала с пьедестала, запачканная ложью или предательством, он холодно фиксировал в чёрной тетради: «Брак. Персонаж не прошёл проверку. Игру можно начинать заново».
* * *
Его одноклассники мечтали о будущем. Он его проектировал.
К выпускному классу он уже получил письмо о зачислении в Массачусетский технологический институт. Плотный белый конверт с серебряным тиснением MIT. Его билет в элиту мирового IT – заблаговременно обеспеченный безупречными оценками, рекомендательным письмом от учителя информатики и олимпиадными наградами, собранными с методичностью коллекционера.
Конверт он хранил в ящике стола, под тетрадями. Иногда доставал и проводил пальцем по тиснению. Не из гордости. Из удовлетворения инженера, чей проект прошёл все стресс-тесты.
В рамках конкурса молодых талантов «Фестиваль научных идей и технологий 1999» он представил свой проект. Это была не просто программа. Это был социальный симулятор – настоящий шедевр цифровой социопатии, в котором виртуальные персонажи, наделённые сложными поведенческими алгоритмами, вступали в отношения, строили альянсы, предавали и унижали друг друга по воле игрока.
Название проекта: «Масса» (The Mass).
Суть была проста и жутка одновременно. Игрок – невидимый бог, который может вбросить сплетню, свести двух персонажей или настроить их друг против друга, наблюдая, как по цепочке рушатся дружбы, любовь и карьеры. В конце игрового года система выдавала отчёт с графиками психического состояния каждого персонажа и рейтингом эффективности игрока по созданию хаоса.
Зал конкурса – актовый зал школы, украшенный плакатами с формулами и портретами учёных. Леонид стоял у проектора, подключённого к ноутбуку, и щёлкал слайды с тем же спокойствием, с каким расставлял детали будильника на белом листе.
Жюри – учителя и приглашённые IT-специалисты – было в полном замешательстве. С технической точки зрения – работа гениальна. Со стороны – мурашки по коже. Учитель информатики, Павел Сергеевич, – единственный человек в школе, которого Леонид почти уважал, – снял очки и потёр переносицу.
– Беспрецедентная сложность поведенческих моделей, – сказал он, глядя на экран, где виртуальные «жители» ссорились, мирились и разрушали друг друга. – Но, Леонид… где же душа? Где мораль?
Зал притих. Леонид стоял ровно, руки вдоль тела. Его лицо было абсолютно спокойным – ни усмешки, ни вызова, ни тени иронии.
– Мораль – это переменная, которую можно изменить в настройках, – сказал он. – Душа – недоказуемый концепт, неэффективный для симуляции. Я моделировал человеческое поведение, а не добродетель.
Павел Сергеевич надел очки обратно. Посмотрел на Леонида так, как пожарный смотрит на дом, который ещё не горит, но уже пахнет дымом.
– Ясно, – сказал он. И поставил отметку в блокноте.
* * *
Майский день выдался жарким – не по-весеннему, а по-летнему, нагло и бесцеремонно, как будто лето не стало дожидаться своей очереди и вломилось без приглашения. Асфальт дышал маревом, тополиный пух ещё не полетел, но уже чувствовался в воздухе – как предчувствие аллергии. Москва плавилась и нервничала, и у этой нервозности было конкретное имя: «Максидром».
Вера неслась по аллее парка, петляя между бабушками с колясками и мужиками с пивом. За спиной остались Ленка и Даша, с которыми она прогуливалась последние два часа, – вернее, делала вид, что прогуливалась, а на самом деле каждые три минуты поглядывала на часы.
– Вер, ты куда?! – крикнула Ленка вслед.
– На «Максидром»! Опаздываю!
– Мы же ещё хотели мороженое!
– Потом! – Она обернулась на бегу и махнула рукой. – Завтра расскажу!
В её правой руке, зажатый в потных пальцах, – заветный бумажный прямоугольник. Билет. Она купила его две недели назад в переходе у Пушкинской, у небритого мужика в кожаной жилетке, который торговал кассетами и концертными афишами. Отдала сто двадцать рублей – половину денег, скопленных за весну с обедов. Мать, когда узнала, покачала головой:
– Стоит тебе одной туда ходить? Там же толпа, давка…
– Мам, мне семнадцать. Я на олимпиаде по литературе первое место взяла. Думаю, рок-фестиваль переживу.
Мать вздохнула. Отец из-за газеты – он всегда был за газетой, но в отличие от отца Леонида, его газета была живой, зашуршанной, с загнутыми углами и чернильными пометками – сказал:
– Пусть идёт. В её годы я на Высоцкого лазил через забор.
– Вот именно поэтому я и волнуюсь, – ответила мать.
Но отпустили.
Вся её семнадцатилетняя жизнь вела к этому лету. Золотая медаль – не та, которую вручают на линейке, а настоящая победа, честная, выгрызенная зубами из каждого экзамена. Первое место на городской олимпиаде по литературе – эссе «Достоевский как криминальный журналист: преступление как метод познания», от которого жюри пришло в лёгкое замешательство, а потом – в восторг. И заявление на журфак МГУ, уже отправленное по почте заказным письмом, с маленькой квитанцией, которую она хранила в кармашке сумки, как талисман.
Мир лежал перед ней, как сложный, но бесконечно увлекательный квест, и она знала – точнее, была уверена с той самой наивной, семнадцатилетней уверенностью, которая потом покажется ей почти болезненной, – что нашла к нему ключ.
Она обожала головоломки. Всегда, сколько себя помнила.
В пять лет она разобрала кубик Рубика, потому что не могла его собрать, и расплакалась – не от того, что сломала, а от того, что внутри не оказалось никакого секрета: просто пружина и пластмассовые кусочки. Мир обманул. Она запомнила это чувство – разочарование от слишком простого ответа.
В семь – часами сидела над шахматными задачами отца. Тот раскладывал позиции на доске и уходил на кухню варить кофе, а когда возвращался, Вера уже двигала фигуры, бормоча себе под нос: «Ладья, нет, слон, нет, конь е-четыре, конь!»
В десять – перечитала всю Агату Кристи из районной библиотеки. Подряд, том за томом. Библиотекарша, Нина Павловна, поначалу радовалась. Потом забеспокоилась. Потом вызвала мать.
– Ваша дочь прочитала двадцать три детектива за два месяца. Она в порядке?
– Она в полном порядке, – ответила мать. – Она просто ищет того, кого ещё не поймали.
Это была шутка. Мать потом забыла её. Вера – нет.
Для неё каждый запутанный сюжет, каждая загадка были обещанием разгадки. Торжеством порядка над хаосом. В мире, где взрослые то и дело врали, ссорились и говорили одно, а делали другое, детективная логика была единственной честной территорией. Если есть труп – есть убийца. Если есть улика – есть цепочка. Если есть цепочка – есть конец. И этот конец всегда можно найти. Нужно только смотреть внимательнее, чем все остальные.
И теперь её главным квестом становилась взрослая жизнь, а «Максидром» – одной из первых победных точек.
* * *
Парк, в котором она гуляла с подругами, был через полгорода от «Олимпийского» – на окраине, у кольцевой, с оврагами, заросшими ольхой, и ржавыми качелями, на которых качались только вороны. Парк-пустырь, через который она обычно срезала до метро.
Солнце пекло. Она расстегнула верхнюю пуговицу джинсовой рубашки и ускорила шаг, срезая через парк к станции.
В спешке она чуть не прошла мимо.
Её взгляд – цепкий, привыкший замечать детали, тот самый взгляд, который вылавливал нестыковки в романах Кристи и логические дыры в школьных сочинениях одноклассников, – случайно скользнул по склону оврага и зацепился за что-то неестественно белое. «Пакет, наверное», – мелькнула первая мысль.
Она уже сделала шаг в сторону тропинки. Ноги несли вперёд, к метро, к фестивалю, к грохоту и толпе. «Какой-то мусор». Но нога замерла в воздухе. Буквально – зависла над землёй, словно кто-то нажал паузу.
Что-то было не так.
Слишком правильная форма. Слишком… знакомая. Не мешковатая бесформенность полиэтилена, а очертание. Изгиб. Очертания напоминали согнутые в коленях ноги, складки ткани на бедре, прядь, упавшую на землю.
Сердце ёкнуло – то ли от дурного предчувствия, то ли от раздражения. «Чёрт. Я точно опоздаю». Она посмотрела на часы. Пятнадцать минут до метро, если идти быстро. Десять – если бежать. Она всё ещё могла отвернуться. Поехать дальше. У неё в кармане был билет. У неё были планы. У неё было лето.
Но любопытство оказалось сильнее. То самое любопытство, которое в детстве заставляло её разбирать кубик Рубика. Которое сжирало страницы Кристи одну за другой. Которое выискивало ошибки в условиях шахматных задач.
«Ладно. Одну минуту. Посмотрю и пойду».
Вера свернула с тропинки и начала спускаться по склону. Земля была сухой, рыхлой, под кроссовками похрустывали прошлогодние листья. Она цеплялась за корни, торчащие из склона, как жилы.
Спускаясь, ругала себя:
«Идиотка. Вот точно опоздаешь. Найдёшь какую-нибудь пьяную тётку, которая заснула после бутылки портвейна, будешь её тормошить, она на тебя наорёт, а ты пропустишь первые полчаса. Молодец, Вера. Отличный план».