Алексей Хромов – Верхосолье (страница 21)

Этот столбик ведётся ежедневно и без пропусков до двадцать восьмого сентября.

Двадцать девятого сентября в нём стоит: «ф. 0, п. 0».

5

Восемнадцатого июня на площадку рудника номер два прибывает автомашина с четырьмя людьми.

Прибытие фиксируется в восемь двадцать. Люди производят осмотр устья ствола, замеры и фотографирование, работают до тринадцати часов, обедают в кабине и уезжают.

Всё это время производится нахождение на чердаке, в западной части, за фермой, в положении лёжа.

В одиннадцать сорок двое из четверых поднимаются в АБК. Слышны шаги по бетону и голоса. Один говорит, что здесь надо всё срезать и сдать, пока не растащили. Второй говорит, что не его вопрос.

Люк в потолке душевой не открывается.

Второй случай — двадцатого июля, около двадцати трёх часов: на площадку приходят четверо подростков с двумя бутылками, разводят костёр у бетонного блока, сидят до половины второго, поют, разбивают одно окно.

Один из них мочится на стену в двух метрах от пожарной лестницы.

Третий случай — девятого августа: приходит женщина, одна, днём, стоит у ворот минут двадцать, ничего не делает и уходит.

Больше на площадке никого не бывает.

6

В июле в сухой ветер над городом идёт соляная позёмка.

Белая крупа несётся низко над землёй, вдоль асфальта и вдоль отвалов, и скапливается у бордюров, и в это время в Суши особенно тихо, потому что ветер идёт поверху, а внизу, между сухими стволами, не движется ничего.

Кожа к августу становится сухой. На локтях и на голенях появляются трещины, которые не заживают, потому что соль есть на всём. Дёсны кровоточат при чистке пальцем.

Волосы к сентябрю ниже уха. Стрижка производится один раз, в конце июля, ножницами из аптечки, найденной в комнате горного мастера, и получается плохо, после чего попытки не повторяются.

Разговаривать не с кем, и голос за пять месяцев меняется: при первой за долгое время попытке произнести что-нибудь вслух звук выходит сиплый и чужой. Впоследствии вслух произносится только счёт — при переноске воды, при пересчёте банок, при отмеривании минут для приёмника.

Вес на конец сентября — по ощущению меньше, чем в апреле; точных данных нет, поскольку весов нет.

Двадцать пятого сентября на участках начинают закрывать сезон. К третьему октября товарищество пустеет. Подполы вычищаются, банки увозятся в город, окна забиваются щитами.

Двадцать восьмого сентября производится подсчёт.

Наличие: тушёнки — четыре банки, крупы — около двух килограммов, сахара — стакан, спичек — три коробка, свечей — одна, батареек — семь штук, из них два элемента подсевшие.

Расход в сутки при минимальной норме: примерно двести пятьдесят граммов.

Итог подсчёта в тетради не записывается.

В ночь на двадцать девятое сентября вода в трёхлитровой банке на чердаке подёргивается коркой.

Двадцать девятого сентября его видят.

Женщина, собиравшая бруснику на краю живого леса, видит в Суши, метрах в ста, человека, стоящего между стволами. Она рассказывает об этом дома. Дома ей говорят, что ей показалось, и что в Суши никого не бывает, и что нечего туда ходить.

Второго октября его видят снова.

Мальчик двенадцати лет, шедший к трубе с приятелем, видит, как от ручья кто-то отходит в сторону деревьев. Приятель не видит ничего. Дома мальчик не рассказывает.

С первых чисел октября ночи проводятся не на чердаке.

На чердаке к утру минус, а у ручья теплее: вода в нём идёт с отвалов, она солёная и мутная, с жёлтой каймой по краям, и в ней ничего не живёт.

Ручей не замерзает никогда.

Глава 9. Шульгин

1

На одиннадцатый день у него кончились рубашки.

Он взял с собой три, рассчитывая на неделю, и в понедельник обнаружил, что чистых нет, а прачечной в Верхосолье нет тоже. Женщина с ресепшена сказала, что может постирать, но сохнуть будет двое суток, потому что батареи уже отключили.

Он постирал сам, в раковине, хозяйственным мылом, и повесил на спинку стула.

Мыло пахло детством.

В половине одиннадцатого он пошёл на автостанцию, потому что там был единственный киоск, работавший до вечера, и потому что ему надоел кабинет с зарешёченным окном.

Кожин сидел на скамейке под навесом.

Перед ним, на расстеленной газете, стояла консервная банка, и в банке было что-то мясное, и трёхногая собака ела из этой банки, придерживая её грудью, чтобы не ездила.

— Марк Витальевич! — обрадовался Кожин. — Садитесь.

Лапин сел.

Скамейка была холодная и мокрая с одного края. Собака подняла морду, посмотрела на него, узнала и вернулась к банке.

— Она вас помнит, — сказал Кожин.

— Я ей один раз пирожок дал.

— Ну вот. Тут кто раз дал, того помнят.

Он смотрел, как она ест, с тем спокойным вниманием, с каким смотрят на огонь.

— Я ей мясное вожу, — сказал Кожин. — Мне соседка отдаёт, у неё кот привередливый, не ест это. А эта ест. Ей же в её положении надо, у неё нагрузка на три лапы вместо четырёх, суставы посадит.

— Давно она так?

— С девятого года. Под лесовоз попала на переезде. Ей ветеринар из Березников оперировал, скидывались всем автовокзалом. — Кожин помолчал. — Она, знаете, не жалуется совсем. Вот что удивительно. Другая бы скулила.

2

Собака доела и легла на бок, ближе к ногам Кожина, но не вплотную.

Кожин свернул газету, вытер банку изнутри бумажкой и убрал в пакет.

— Вы всё ходите, спрашиваете, — сказал он. — Я вам, может, скажу одну вещь, а вы уж сами решайте, надо оно вам или нет.

— Говорите.

— Только я вам сразу: я никого не обвиняю. Человека нет, он себя сам наказал, и говорить о нём плохо я не буду.

— Я слушаю.

Кожин посмотрел на дорогу. По дороге ехал автобус, пустой.

— Был у нас Толя Шульгин, — сказал он. — Анатолий Петрович. Мы с ним с восьмого класса. Он в четвёртой панели был, со мной, двенадцатого. Мы вместе выходили.

— Он умер в девяносто четвёртом.

— В девяносто четвёртом, в октябре. — Кожин кивнул. — Сам.

Он сказал «сам» и подождал, будто проверяя, надо ли пояснять. Лапин молчал.

— Так вот, — сказал Кожин. — Толя после аварии стал не тот. Мы все стали не те, но он особенно. Он в лес начал ходить.

— В какой лес?