Алексей Хромов – Спас на дне (страница 21)

— А этого привязали, — сказала она. — Не пустили. Так не делали. Кого провожают — того толкают. А этого — к храму. — Она покачала головой. — Значит, не проводили. Значит, оставили.

— А кто так провожал? Кто знал, как?

— Все знали. — Она пожала плечами. — Раньше все знали. Потом плотину построили, и провожать стало некого — кого вода брала, те там и оставались. Под водой. — Она кивнула на колокольню. — Там уже никого не провожают. Там сами лежат.

Вторая старуха, молчавшая до сих пор, сказала тихо, глядя на пиявку за ухом Ершова:

— Батя забирает.

Тётя Валя обернулась к ней, быстро, и сказала «тш-ш», как шикают на ребёнка в церкви. Но было поздно. Слово уже было сказано, и третья старуха повторила его, одними губами, и перекрестилась ещё раз.

— Батя забирает, — сказала она. — Вернулся — и забирает. Своих.

— Каких своих? — спросила Кравец.

Она спросила ровно, по-служебному, как спрашивают у свидетеля фамилию. Она не крестилась, когда крестились старухи, и не отвела глаз, когда они сказали слово, и Архипов заметил, что старухи смотрят на неё с тем выражением, с каким смотрят на человека, который громко разговаривает в церкви, — не с осуждением даже, а с жалостью: не знает, что тут так нельзя.

Никто не ответил. Тётя Валя достала из пакета батон, отломила горбушку и бросила её в воду, у кормы, у самой головы Ершова. Горбушка покачалась и поплыла вдоль борта. Чайки упали на неё сразу, все вместе, с криком, и разорвали в воздухе.

5

Катер МЧС пришёл в десять сорок. Ершова сняли, завернули в чёрный мешок и положили на палубу, и мешок был короткий, и из-под молнии торчали стоптанные кроссовки. Лодку взяли на буксир. Весло с изолентой Филиппыч отдал сам, молча, и потом стоял на паперти и смотрел, как катер уходит в дым, пока его не стало видно, и ещё какое-то время после.

Когда Ершова поднимали, голова у него откинулась, и то, что было во рту, вывалилось на дно лодки — размокший белый ком, разодранный, с дырами от клювов, в розовых разводах. Кравец сказала: «В пакет. Весь. Каждую крошку», — и эксперт с катера, молодой, в перчатках, собрал его пинцетом, по кусочку, в прозрачный пакет, и пакет сразу запотел изнутри. Верхушка, где был крестик, ушла в пакет одной из последних — маленький плотный кружок мякиша, изклёванный по краю. Архипов видел, как она легла на дно пакета, оттиском вниз.

Пока грузили, по тракту спустился пономарь.

Архипов увидел его издалека — чёрное пятно на сером гребне, прямое, неторопливое. Даниил шёл один, в подряснике, с книгой под мышкой, и дойдя до паперти, ни с кем не заговорил, а встал в стороне, у стены колокольни, открыл книгу и начал читать. Вполголоса. Ровно. Как тогда, в часовне, ночью, над гробом. Слова шли одно за другим, не цепляясь, на одной высоте, и чайки над ним почему-то кричали тише.

— Отец Арсений благословил, — сказал он, когда Архипов посмотрел на него. Не поднимая глаз от книги. — Над всеми, кого вода взяла, надлежит читать. Отец Арсений сам не может — у него служба.

И продолжил, не потеряв строку.

Архипов стоял на паперти босиком — ботинки так и стояли рядом, — и смотрел на воду, на то место, где была лодка. Вода уже разгладилась. Белые перья плавали.

— Я видел свет, — сказал он.

Кравец обернулась.

— Ночью. С балкона. Здесь, у колокольни. Огонёк. Стоял на месте. Потом погас.

— Во сколько?

Он открыл рот и понял, что не знает. Он, который смотрел на часы, когда видел машину без фар на плотине. Который записывал время, когда закрывал блокнот. Он стоял на балконе, смотрел на огонёк, думал о чём-то — о Лунине, о том, что в такую жару многим не спится, — и не посмотрел на часы.

— Не посмотрел, — сказал он.

Кравец ничего не сказала. Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно, потом на колокольню, потом снова на блокнот.

— Ладно, — сказала она. — Дальше. Час у нас. Сухов ждёт с записью.

Они пошли обратно по тракту. Даниил остался.

Архипов обернулся на третьем фундаменте. Мальчик стоял у стены колокольни, чёрный на сером, и читал, и голос его — ровный, неразличимый — долетал сюда, через дым, как долетает издалека шум воды в трубе.

Чайки кружили над ним. Не садились.

Шли молча. На середине тракта Кравец сказала, не оборачиваясь:

— Он у Мельника списывал. В восьмом классе. Контрольную по истории, про Куликовскую битву. Мельник ему дал, а потом обоим тройки поставили — у них ошибки одинаковые были. Мельник неделю с ним не разговаривал. — Она перешагнула через дохлого леща. — А Толька ему потом сома нарисовал. На промокашке. Большого, с усами. В знак извинения.

Архипов ждал продолжения.

— Всё, — сказала Кравец. — Больше ничего. Просто вспомнилось.

Наверху, на Нагорном, у лестницы, людей стало больше. И среди них — чёрный подрясник, неподвижный, как всегда, у самых перил. Лунин стоял и смотрел вниз, на тракт, на них, и когда Архипов поднялся на последнюю ступеньку, мокрый, в ботинках на босу ногу, с илом до колен, Лунин сделал шаг ему навстречу.

— Ещё один, Глеб Андреевич, — сказал он тихо. — Мы не уберегли.

— Мы?

— Мы все, — сказал Лунин. — Весь город. — Он посмотрел на Архипова, на его ноги, на ил, и в глазах у него было что-то вроде заботы. — Вам бы переодеться. Простынете. В такую жару легко простыть — от воды.

Он поднял руку и перекрестил его — коротко, не спрашивая, близко, у самого лица, так что пальцы почти коснулись лба, — как крестят ребёнка перед школой. И отошёл к старухам.

Архипов стоял на верхней ступеньке и не мог понять, почему место на лбу, до которого не дошли пальцы, кажется ему холоднее остального.

6

В сарае пахнет смолой, мукой и старыми сетями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.