Алексей Хромов – Комбинация номер Ноль (страница 7)

Анисимов стоял в стороне, под старой, голой березой, и наблюдал. Пантелеев, которому было не по себе от этого скопления больших начальников, жался рядом. Для Анисимова это был не погост, а зрительный зал. Он пришел сюда не прощаться, а смотреть. Смотреть, как люди играют свои роли на фоне смерти.

Начался траурный митинг. Первый секретарь горкома говорил с импровизированной трибуны казенные, мертвые слова о «безвременной утрате», «верном сыне партии» и «несгибаемом коммунисте». Его голос, усиленный мегафоном, разносился над могилами, плоский и безжизненный, как газетная передовица. Люди слушали, понурив головы, их лица выражали предписанную случаю скорбь. Это был великий и печальный симпозиум лицемерия.

Анисимов не слушал. Он сканировал толпу. Он искал не лица, а трещины в масках. Взгляд, задержавшийся слишком долго. Нервный жест. Едва заметную дрожь в руках. И он нашел то, что искал.

Два человека выделялись из этого однородного черного хора, как два фальшивых инструмента в слаженном оркестре.

Первый был пожилой мужчина в старомодном драповом пальто и очках в тонкой оправе. Профессорский вид, интеллигентное, измученное лицо. Он стоял чуть поодаль от основной группы, и его не просто знобило от холода. Его трясло. Трясло мелкой, непрекращающейся дрожью, которую он тщетно пытался скрыть, засунув руки в карманы. Он не смотрел на гроб. Его взгляд, полный животного, неприкрытого ужаса, был прикован к яме. Он смотрел в эту черную, глинистую дыру так, будто видел на ее дне нечто более страшное, чем мерзлая земля. Словно примерял эту яму на себя. Это был профессор Шульгин. Анисимов узнал его фамилию из рассказа старого водителя.

Второй был его полной противоположностью. Юркий, похожий на хорька мужчина в дорогой, щегольской дубленке, которая смотрелась здесь вызывающе неуместно. Он не стоял на месте, а постоянно перемещался по краю толпы. Его маленькие, бегающие глазки не останавливались ни на чем дольше секунды. Он не слушал речей, не смотрел на могилу. Он озирался. Он сканировал лица окружающих, деревья, ограды, словно искал кого-то. Или боялся кого-то увидеть. Этот человек не скорбел. Он был начеку. Он был зверем, почуявшим близкую опасность. Это, без сомнения, был Цалько. Торгаш, цеховик, третий из старых друзей.

Их было двое. Два оставшихся угла магического четырехугольника. Два человека, которые знали правду. И эта правда убивала их изнутри. Одного – леденящим страхом, другого – нервной, суетливой паранойей.

Гроб начали опускать в могилу. Раздались глухие, тошнотворные удары комьев мерзлой земли о крышку. Вдова Громова, поддерживаемая под руки, издала звук, похожий на всхлип. Спектакль подходил к финалу.

Именно в этот момент Шульгин и Цалько посмотрели друг на друга. Их взгляды встретились над головами толпы, над открытой могилой. Это длилось всего мгновение, но в этом взгляде было все: и общий страх, и взаимная ненависть, и немой вопрос – «Кто следующий?». Это был их тайный, безмолвный диалог, понятный только им двоим. И, возможно, Анисимову, который поймал этот взгляд.

Он почувствовал холод, не имевший ничего общего с ноябрьской погодой. Он смотрел на этот хоровод черных пальто вокруг свежей могилы и понимал, что это не просто похороны. Это была демонстрация. Предупреждение. Кто-то невидимый, тот, кто дергал за ниточки этого города, собрал их всех здесь, чтобы показать, что происходит с теми, кто становится помехой.

Он заставил двух оставшихся смотреть, как хоронят третьего. Заставил их вдыхать запах могильной глины, слушать стук земли по крышке гроба. Он проводил с ними сеанс психотерапии страхом.

Толпа начала расходиться. Люди спешили уйти с этого холодного, неуютного места, вернуться в свои теплые кабинеты и квартиры. Шульгин и Цалько растворились в толпе порознь, стараясь не пересекаться.

Анисимов остался стоять под березой, пока последний черный автомобиль не скрылся за поворотом. Он смотрел на свежий могильный холм, усыпанный хвоей и казенными венками с траурными лентами.

На одной из лент было написано: «Дорогому Михаилу Степановичу от коллектива завода». На другой – «Верному товарищу от Горкома партии».

Но Анисимову казалось, что он видит еще одну ленту. Невидимую. И на ней было всего два слова, написанные ледяными буквами.

«ПОМНИТЕ О НАС».

Глава 11: Женщина в черном

Когда казенный хоровод черных пальто распался, и шум отъезжающих «Волг» затих в морозном воздухе, Анисимов собирался уходить. Представление закончилось, актеры покинули сцену. Остались только он, Пантелеев, да пара могильщиков, лениво перекидывающихся лопатами.

И тут он ее увидел.

Она стояла у дальней ограды кладбища, почти сливаясь с серым стволом старого тополя. Она была там все время, но он ее не замечал. Она была слишком тихой, слишком неподвижной, она не участвовала в общем спектакле, и потому стала почти невидимой.

На ней было простое черное пальто без всяких признаков статуса и тонкий платок, прикрывавший волосы. Она была молодой, лет тридцати пяти, может, чуть больше. И она была по-своему красива. Не той яркой, броской красотой, которая сразу бросается в глаза, а другой – строгой, почти иконописной. Высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. Но не это привлекло внимание Анисимова.

Ее лицо было абсолютно непроницаемым. Каменным. Это была не маска скорби, как у вдовы Громова. Это было нечто иное. Словно все чувства были выключены, убраны куда-то глубоко внутрь. Она не плакала. Она не молилась. Она не выглядела потерянной. Она просто смотрела.

Ее взгляд был прикован к свежему могильному холму. Но в нем не было ни горя, ни сочувствия. Анисимов, который за годы службы научился читать человеческие эмоции как открытую книгу, здесь столкнулся с пустой страницей. Ее взгляд был долгим, внимательным и холодным. Так смотрят на объект исследования. Так хирург смотрит на опухоль перед тем, как ее вырезать. Или так смотрят на руины дома, в котором ты когда-то жил, и который сгорел дотла. Это был взгляд человека, для которого все уже случилось, и теперь он лишь констатирует результат.

Пантелеев, который тоже ее заметил, толкнул Анисимова локтем.

– Родственница, наверное. Дальняя. Не похожа на здешних.

«Не похожа на здешних». Пантелеев, сам того не зная, попал в точку. В ней было что-то… инородное. В ее осанке, в ее неподвижности, в том, как она держала себя в стороне от всех, была какая-то порода, какая-то внутренняя дисциплина, которой не было в суетливых чиновниках и их плачущих женах.

Она стояла там еще минуту, две. Потом, словно почувствовав на себе его взгляд, медленно повернула голову в его сторону.

Их глаза встретились.

Это длилось всего секунду, может, две. Но Анисимову показалось, что время застыло. Он смотрел в ее глаза – большие, темные, похожие на два глубоких колодца. В их глубине не было ничего. Ни страха, ни гнева, ни любопытства. Только какая-то бездонная, выжженная пустота. Он почувствовал себя так, будто заглянул в комнату, из которой только что ушли все жильцы, забрав с собой не только вещи, но и само тепло, сам воздух.

Она не отвела взгляд. Не смутилась. Она просто посмотрела на него так, как смотрят на предмет, на часть пейзажа. Потом так же медленно отвернулась, поправила платок и, не оглядываясь, пошла по узкой, заснеженной тропинке к выходу. Ее походка была легкой и уверенной. Она не шла – она уплывала, растворяясь в сером, безликом пространстве кладбища.

– Странная какая-то, – пробормотал Пантелеев.

Анисимов молчал. Он смотрел ей вслед. Он не знал, кто она. Но он чувствовал, что ее присутствие здесь не было случайным. Она, как и он, была наблюдателем. Но если он был зрителем, то она, казалось, была судьей. Молчаливым, беспристрастным судьей на этом судилище мертвецов.

Он достал из кармана свой блокнот. На той же странице, где была зарисовка следа на стекле, он, недолго думая, написал одно слово: «Пустота».

И впервые за этот день у него появилось ощущение, что он не один ищет в этой темной комнате невидимую кошку. Где-то рядом, в той же темноте, есть кто-то еще. И этот кто-то, возможно, знает, как эта кошка выглядит. Или даже держит в руках поводок от нее.

Эта мысль не принесла ему облегчения. Наоборот, по спине пробежал холодок. Одно дело – охотиться на призрака в одиночку. И совсем другое – узнать, что у призрака, возможно, есть свой, не менее призрачный хозяин.

Глава 12: Разговор с начальством

Вернувшись в отделение, Анисимов окунулся в ту же атмосферу бумажной рутины и тихого гула, которую оставил утром. Казалось, за то время, что он успел побывать в царстве смерти, здесь не изменилось ровным счетом ничего. Та же пыль, пляшущая в косых лучах света, тот же запах остывшего чая, та же бесконечная партия в «Изображаем бурную деятельность».

Он не успел дойти до своего стола, когда из кабинета вышел майор Одинцов. Он поманил Анисимова пальцем.

– Ко мне зайди.

Кабинет Одинцова был святая святых отделения. Ковровая дорожка, массивный письменный стол, на котором стоял телефон с гербом СССР, графин с водой. На стене – портрет Дзержинского, чей стальной взгляд, казалось, буравил каждого входящего. Это было место, где вершились судьбы, выносились приговоры и раздавались нагоняи.