Алексей Хромов – Комбинация номер Ноль (страница 6)

Он замолчал, вспоминая.

– Постоянно озирался. Едем по городу, а он в зеркало заднего вида смотрит чаще меня. «Вася, – говорит, – за нами никого нет?» А за нами кто может быть, кроме троллейбуса? Параноик, чисто параноик.

Анисимов слушал, и из этих обрывков, из этих деталей складывалась картина. Картина панического, иррационального страха. Страха невидимого преследователя.

– И звонки эти… – продолжал Прохоров. – Раз в неделю, а то и чаще, тормозит у таксофона. Обязательно у таксофона, где народу поменьше. «Подожди тут», – говорит, а сам идет в будку. Поговорит минуту-две и выходит. Лицо серое, как портянка. Я раз попробовал спросить, мол, что такое, Михаил Степаныч, подсобить чем? Он как зыркнет на меня! «Не твоего ума дело, Прохоров! Твое дело – баранку крутить!» Вот так. А я ж его… пацаном еще знал. Когда он сам еще под стол пешком ходил…

Старик говорил и говорил, и его монолог был не исповедью. Это был плач. Реквием по прошлому, по человеку, которого он знал и который исчез задолго до своей физической смерти, превратившись в дерганую, напуганную оболочку.

– Он кого-то боялся? – тихо спросил Анисимов.

– А хрен его знает. Он никого не называл. Все намеками какими-то. «Старые долги», «пора платить по счетам». Какая-то херня. Будто не директор завода, а картежник из кино.

Он затушил папиросу о край банки.

– А уволил меня за что, знаешь? – он посмотрел Анисимову прямо в глаза. – Я ему канистру с бензином в багажник поставил. На всякий случай, как всегда. А он увидел и взбесился. «Убери! – орет. – Ты что, хочешь, чтобы меня спалили, как крысу?!» Вот тут-то я и понял, что он совсем ку-ку. Сбрендил. Ну и сказал ему пару ласковых. На следующий день приказ об увольнении. За болтливость. Тридцать лет отвозил, и на тебе – болтливый стал.

Канистра с бензином. «Чтобы меня не спалили». Эти слова повисли в душном воздухе кухни. Это была не просто паранойя. Это был конкретный, животный страх. Громов боялся не просто смерти. Он боялся огня. Он боялся умереть в своей машине.

И именно так он и умер. Только не от огня, а от тихого, невидимого газа. Словно убийца знал о его главном страхе и сыграл с ним злую шутку. Разыграл страшную пародию на его кошмары.

– Он с кем-нибудь встречался в последнее время? Тайно? – спросил Анисимов.

Прохоров покачал головой.

– Ни с кем. Он вообще как затворник стал. Только эти звонки из автомата. И еще к двум старикам заезжал. К Шульгину, профессору из универа, и к Цалько, торгашу этому. Старые дружки его. Сидели, водку жрали. А после этих встреч он еще хуже становился. Словно они не пили, а поминали кого-то. Всех четверых, – вдруг добавил он как бы про себя.

– Каких четверых? – уцепился за слово Анисимов.

– Да был у них еще один. Макаров, инженер. Умер год назад. Говорили, сердце. Вот после его смерти они и начали собираться. И Степаныч с катушек слетел.

Анисимов встал. Картина обретала контуры. Четыре фигуры. Одна умерла год назад. Вторая – вчера. Две остались.

Он поблагодарил Прохорова и вышел. Спускаясь по лестнице, он чувствовал себя ныряльщиком, который погружается все глубже и глубже. Давление нарастало, света становилось все меньше. И он понимал, что в самом низу, в этой мутной, холодной воде, его ждет нечто огромное и страшное.

И это «нечто» уже знало, что он плывет прямо к нему.

Глава 9: Холодные цифры

Морг городской больницы был самым честным местом в Красноярске. Здесь не играли в игры. Статус, должности, связи – все это оставалось за тяжелыми, обитыми клеенкой дверями. Внутри оставались только холодный кафель, запах формалина, режущий глаза, и безмолвная, неоспоримая правда плоти.

Патологоанатома звали Борис Захарович. Он был высоким, сутулым человеком с лицом, похожим на старую географическую карту, испещренную морщинами-реками. Он и Анисимов были знакомы еще с Москвы – Бориса Захаровича «сослали» в Сибирь на пару лет раньше, за слишком длинный язык и неуместную честность в одном щекотливом деле. Они были товарищами по изгнанию, членами невидимого клуба тех, кого система перемолола, но не до конца переварила.

Анисимов нашел его в прозекторской. Борис Захарович, в резиновом фартуке поверх белого халата, пил чай из граненого стакана, сидя за металлическим столом. На соседнем столе, под простыней, угадывались очертания человеческого тела. Это был Громов.

– Родя, какими судьбами? – Борис Захарович кивнул на стул. Его голос был хриплым и уставшим, голосом человека, который каждый день ведет диалог со смертью. – Решил навестить старого друга или пришел по делу? Хотя какая разница, дело у нас всегда одно и то же.

– По делу, – Анисимов сел. – Твой клиент. Директор Громов. Что скажешь?

Борис Захарович поставил стакан и вытер губы.

– А что тут скажешь? Я уже написал заключение. Все на поверхности, как дерьмо в проруби. Отравление окисью углерода, концентрация карбоксигемоглобина в крови – 38 процентов. Летально, но не мгновенно. Плюс в желудке водка, много водки. Человек выпил, завел машину, чтобы согреться, и уснул. Классика. Как в учебнике. Твои орлы могут закрывать дело и вешать на стенку очередной «глухарь».

Он говорил ровно, бесстрастно. Это были просто холодные цифры, факты, из которых состояла его работа. В его мире не было места для сомнений или теорий. Только то, что можно было увидеть, взвесить и измерить.

– А еще что-нибудь? – спросил Анисимов, глядя на простыню. – Синяки? Ссадины? Следы уколов? Что-нибудь, что не вписывается в учебник?

Борис Захарович вздохнул. Он взял со стола пачку «Беломора», размял папиросу, закурил. Дым смешался с запахом формалина, создав тошнотворный, сюрреалистичный коктейль.

– Ты не меняешься, Родя. Все ищешь колодец на дне колодца. – Он сделал паузу, стряхнув пепел на кафельный пол. – Нет. Ничего. Тело чистое, как у младенца. Ни следов борьбы, ни повреждений. Он просто сел в машину и умер. Заснул и не проснулся. Тихо и мирно. Если не считать того, что он заблевал себе весь пиджак. Но это к делу не пришьешь.

Анисимов молчал. Он чувствовал, как рушатся его хрупкие догадки. Ключ, след на стекле, страх вдовы, паранойя водителя – все это были лишь тени, призраки, которые рассеивались перед лицом холодных фактов. Перед истиной, написанной на языке химии и биологии.

– Борь, – сказал он тихо, переходя на личный тон. Это был их код. Сигнал о том,то игра «Официальный разговор» закончена. – Посмотри еще раз. По-человечески. Как для себя.

Борис Захарович долго смотрел на него. В его глазах Анисимов увидел не цинизм, а глубокую, бесконечную усталость. Усталость человека, который слишком много раз пытался плыть против течения и каждый раз оказывался у разбитого корыта.

– Родя, – он затушил папиросу о край стола. – Я посмотрел. Как для себя. Поверь. Я проверил под ногтями – чисто. Осмотрел волосистую часть головы – ни царапины. Никаких микроизлияний в склерах, которые могли бы говорить о быстром удушении. Он дышал этим газом. Долго. И добровольно. Или, по крайней мере, без сопротивления.

Он встал, подошел к окну и посмотрел на серый двор больницы.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты ищешь черную кошку в абсолютно темной комнате. Но проблема в том, что кошки там, скорее всего, нет. – Он обернулся, и его взгляд стал жестким. – А если она там и есть, то она невидимая. А с невидимыми кошками я свои игры давно отыграл. Себе дороже выходит.

Он вернулся к столу, взял папку с заключением.

– Мне уже звонили. Сверху. Не из твоего ведомства. Гораздо выше. Вежливо попросили поторопиться с заключением. Ты же понимаешь, что это значит?

Анисимов понимал. Это был тот самый невидимый суфлер, который диктовал реплики вдове. Теперь он давал указания патологоанатому. Система работала слаженно и четко, заделывая любые возможные трещины в официальной версии.

– Они хотят, чтобы это был несчастный случай, – продолжал Борис Захарович, глядя Анисимову прямо в глаза. – И это будет несчастный случай. У меня нет ни одного факта, чтобы написать иное. И, честно говоря, я не собираюсь его искать. Моя работа – констатировать смерть, а не искать смысл жизни.

Он протянул Анисимову папку.

– Вот цифры. Холодные, честные цифры. Все остальное – твоя головная боль. Но мой тебе дружеский совет: начальство сказало закрыть – закрой. Не становись снова тем самым парнем, который пытается поймать ветер в кулак. Этот город – не Москва. Здесь сквозняки посильнее. Можно простудиться. Насмерть.

Анисимов взял папку. Ее картон был холодным. Внутри лежали отчеты, графики, цифры – неоспоримая, документированная реальность. И эта реальность говорила ему, что он ошибся. Что никакого спектакля не было.

Но почему-то, выходя из морга обратно в серый, промозглый день, он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, что его обвели вокруг пальца. Что ему показали фокус, и он, зная, что это фокус, все равно не может понять, в чем его секрет.

Невидимая кошка. Она все-таки была в этой комнате. И она только что очень тихо над ним посмеялась.

Глава 10: Хоровод на погосте

Похороны директора Громова были мероприятием городского масштаба. Не скорбным прощанием, а скорее показательным выступлением, обязательным и тягостным, как первомайская демонстрация под дождем.

Городское кладбище встретило их молчанием и холодом. Старые кресты и ржавые оградки утопали в сером, подтаявшем снегу. Новая аллея, где хоронили «уважаемых людей», была расчищена и посыпана песком. Свежая могила, вырытая в мерзлой земле, чернела, как открытая рана. Вокруг нее уже собралась толпа. Черные пальто, ондатровые шапки, каракулевые воротники – вся партийная и хозяйственная верхушка Красноярска пришла отдать последний долг.