Алексей Хромов – Эхо Кассандры (страница 3)
Я иду по улице, втянув голову в плечи. Каждый шаг – усилие воли. Я чувствую себя голым, с содранной кожей. Город смотрит на меня. Не люди, нет. Люди не замечают меня, они спешат по своим делам, их лица – смазанные маски с одинаковыми выражениями озабоченности или усталости. Смотрит сам Город. Смотрит сотнями оконных глаз. Смотрит неоновыми зрачками рекламных вывесок, на которых улыбающиеся люди предлагают мне купить счастье в кредит. Огромный цифровой щит на крыше дома напротив. На нем сменяются картинки: идеальная семья на фоне идеального газона, шипучий напиток, новый смартфон. Лицо девушки с рекламы смотрит прямо на меня, и на долю секунды ее запрограммированная улыбка кажется мне хищным оскалом.
Я спускаюсь в метро. Там гул становится плотнее, ниже. Теплый, пахнущий озоном и человеческими телами воздух давит на барабанные перепонки. Поезд вырывается из тоннеля с воплем терзаемого металла. Двери разъезжаются с пневматическим шипением, выплевывая одну порцию толпы и заглатывая другую. Меня вносит внутрь. Я стою, зажатый между чужими телами, стараясь не дышать, не смотреть по сторонам. Смотрю на свои ботинки. Вагон раскачивается. Мелькают огни тоннеля. Я чувствую биение этого механизма. Ритмичный стук колес, как гигантский метроном, отсчитывающий секунды бессмысленной жизни. Мне кажется, что все мы – не пассажиры. Мы – кровяные тельца, несущиеся по артериям этого бетонного чудовища, этого суперорганизма, которому нет до нас никакого дела.
Выйдя на нужной станции, я почти бегом преодолеваю последние сотни метров до массивного серого здания полицейского архива. Я толкаю тяжелую дверь и оказываюсь в тишине. Тишине относительной, казенной. Но после акустического ада улицы она кажется благословением. Я стою в пустом холле, пытаясь унять дрожь в руках. Дыхание сбито, сердце колотится в ребра, как пойманная птица. Это была пытка. Каждая секунда за пределами моей квартиры была пыткой. Но эта пытка была необходима. Потому что там, в этом ревущем хаосе, я не только почувствовал свою паранойю. Я почувствовал подтверждение. Подтверждение того, что Город – это не просто скопление домов и людей. Это живая, дышащая, равнодушная сущность. И то, что я ищу, нужно искать не в отчетах криминалистов, а в его аритмии, в его сбоях, в его внезапных приступах безумия.
Глава 7
Кабинет Соколова был полной противоположностью моей квартиры. Светлый, просторный, с огромным окном, выходящим на гудящий проспект. На стенах висели не книжные полки, а карты города, схемы и фотографии с мест преступлений, соединенные красными нитками. Алтарь порядка, возведенный посреди хаоса. Соколов сидел за своим столом, похожий на капитана, который уверен, что держит курс под контролем, несмотря на шторм. Он указал мне на стул напротив.
– Ну что, Ковалев? Вы излучаете оптимизм, как дохлый аккумулятор, – он попытался пошутить, но вышло не очень. – У вас есть что-нибудь для меня? Хотя бы набросок портрета?
Я положил на стол свой блокнот, открытый на нужной странице. Соколов бросил на мои каракули быстрый, пренебрежительный взгляд.
– Портрета не будет, майор.
– Что значит, не будет?
– Это значит, что вы ищете не того и не там. У вашего "Маэстро" нет единого психологического профиля.
Соколов откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его лицо выражало смесь усталости и плохо скрываемого раздражения.
– Объясните. Только, пожалуйста, без ваших лингвистических экзерсисов. Простым, человеческим языком.
– Хорошо. Возьмем его так называемые послания. Уничтоженные рукописи, стертые серверы, лабиринт на доске. Криминалисты и пресса видят в этом эстетский жест, уникальный почерк.
– И что, это не так? – в голосе Соколова зазвенел металл.
– Это не так. Почерк – это то, что объединяет, что создает стиль. А здесь нет стиля. Это компиляция, коллаж, – я постучал пальцем по своему блокноту. – Это не похоже на послание одного человека. Это похоже на то, как если бы кто-то вырезал слова и картинки из разных газет и журналов, чтобы составить анонимное письмо. Лабиринт у архитектора – это из журнала головоломок. Обнуленные картины – цитата из эссе художника-концептуалиста. Стертые серверы – стандартный протокол безопасности. Здесь нет индивидуальности. Это мешанина из клише, из обрывков культурного шума, который нас окружает.
Соколов подался вперед, его глаза сузились.
– Что вы хотите сказать? Что у нас банда? Группа подражателей?
– Я хочу сказать, что мы ищем автора текста, а самого автора, возможно, не существует. Мы пытаемся прочитать осмысленное предложение там, где стоит просто набор случайных букв. Ошибка в грамматике реальности.
Вот тут я его потерял. Он побагровел. Не от гнева, а от какого-то глубокого, экзистенциального оскорбления. Он резко встал и прошелся по кабинету.
– Ошибка в грамматике?! – он почти выплюнул эти слова. – Ковалев, у меня трупы! Ну, почти трупы! У меня люди, чьи жизни и разум превратили в пыль! А вы мне тут про грамматику? Мне нужен человек! Из плоти и крови! Человек, которого я могу найти, допросить и посадить за решетку! А не ваша эта… лингвистическая чепуха!
Он остановился у окна и посмотрел на поток машин внизу.
– Я думал, вы поможете мне понять,
– Я не говорил, что его не существует. Я говорил, что он, возможно, не тот, кем вы его считаете, – попытался возразить я, но Соколов меня уже не слушал.
– Хватит. Консультация окончена. Можете забрать свои теории. Мне нужен результат, а не философия.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на свой город, на свое поле битвы. И я понял, что для него признать мою правоту – все равно что признать, что он воюет с ветряными мельницами. А для такого человека, как майор Соколов, это было хуже поражения. Это было бы концом всего.
Глава 8
Сцена 1: Редакция ток-шоу «Ночной Пульс»
– Стоп! Снято! Отлично, Игорь! – продюсер в дорогом костюме жестом остановил запись. – Но в следующем блоке дай больше драмы. Больше пафоса.
Ведущий Игорь, человек с хищным лицом и идеально уложенными волосами, смахнул со лба воображаемую каплю пота.
– Куда уж больше? Я и так чуть не заплакал, когда говорил про виолончель.
– Заплакать можешь, когда увидишь рейтинги. Слушай меня, – продюсер наклонился к нему, его голос стал заговорщицким шепотом. – Забудь про «неуловимого преступника». Скучно. Давай так: он не просто преступник, он – темный мессия. Он не наказывает, он «очищает». Он приходит за теми, кто возомнил себя богом – гениями, творцами. Понимаешь? Он – это карающая длань, ответ на нашу гордыню. Нам нужна мифология, Игорь. Дай им не просто маньяка. Дай им Люцифера. И скажи оператору, чтобы свет на тебя ставил снизу. Чтобы тени на лице играли.
Сцена 2: Кафе «Библиотека»
Две женщины средних лет, элегантно одетые, пьют капучино. Перед ними на столике лежит глянцевый журнал с фотографией Элеоноры Васкес.
– Ужас, просто ужас, – говорит одна, но в ее глазах горит не страх, а возбуждение. – Говорят, он невероятно умен. Интеллектуал. Оставил у архитектора этот лабиринт… Я читала в сети, это какая-то отсылка к Минотавру. Он запирает их не в подвале, а в лабиринте их собственного разума.
– А я слышала, что он богат, – подхватывает вторая, понижая голос. – Как он иначе мог бы так легко проникать в эти элитные дома? И он, наверное, красив. Таким всегда прощают больше. Знаешь, есть в этом что-то… запретное. Притягательное. Этот протест против всех этих выскочек. Все носятся со своими гениями, а он просто приходит и говорит: «Вы – никто». Это даже… в каком-то смысле, справедливо.
Она сделала глоток капучино, оставив на краю чашки след ярко-красной помады.
Сцена 3: Интернет-форум «Городские Легенды»
Экран компьютера, заваленный открытыми окнами. В центре – ветка форума под названием «Кто такой Маэстро? ВЕРСИИ». Сообщения сменяют друг друга с калейдоскопической скоростью.
Это не человек. 100%. Это проект спецслужб по устранению неугодных умов. Ремпель работал над независимыми технологиями. Волкова создала ИИ, который мог выйти из-под контроля. Все очевидно.
Бред. Это бывший профессор искусствоведения, которого уволили. Он мстит современному искусству за его бездарность. Уничтожает его символы. Это перформанс. Радикальный, но перформанс.
Вы все слепы. Это не мужчина. Это женщина. Униженная и оскорбленная. Обратите внимание, его жертвы в основном мужчины-творцы. Это классический фрейдистский бунт против патриархального мира гениев. Она не уничтожает их. Она их кастрирует. Символически.
Забудьте спецслужбы и феминизм. Это Город. САМ ГОРОД. Он избавляется от раковых клеток, которые угрожают его стабильности. Маэстро – это его иммунная система. Мы все – лишь клетки в его теле.
Последнее сообщение висит на экране несколько секунд, прежде чем его перекрывают десятки других, полных насмешек и оскорблений. И где-то в темной комнате за этим экраном сидит одинокий человек, и в свете монитора видно, как его губы растягиваются в улыбке. Миф рос. Он набирал силу. Он обрастал плотью из страхов, желаний, тайных комплексов и конспирологических теорий. И этот монстр, слепленный миллионами умов, становился реальнее любого человека из плоти и крови.