Алексей Хромов – Анатомия Тени (страница 4)

– На зеркале была надпись, – сказал Арион, вступая в эту интеллектуальную игру. – Цитата.

– Да, отец упомянул, – Роман посмотрел на Ариона чуть внимательнее. – Какая-то фраза о возвращении похороненных тайн. Довольно избитый образ, не находите? Популяризированная психология для массового читателя. Хотя, должен признать, в данном контексте она обретает определенную ироничность.

– И в чем же ироничность?

– В том, что у людей вроде Решетникова не бывает тайн. У них бывают только папки с компроматом. Тайны – это нечто иррациональное, живущее в душе. А у него была не душа, а картотека. Так что наш убийца, скорее всего, – сентиментальный дилетант. Он пытается говорить на языке символов, но пользуется при этом лексиконом из дешевых триллеров. Возможно, это кто-то из обиженных клиентов. Кто-то, чью примитивную драму Решетников низвел до юридической формулы. И теперь этот кто-то пытается вернуть своей трагедии утраченный пафос.

Он говорил легко, отстраненно, будто решал шахматную задачу. Он уже выстроил несколько теорий, взвесил их, отбросил слабые. И во всем этом не было ни капли сочувствия, ни грамма человеческого участия.

– А может быть, – сказал Арион, глядя прямо в его прозрачные глаза, – это послание не о тайнах Решетникова. А о тайнах семьи Ордынцевых.

Роман замер. На его тонких губах появилась тень улыбки, холодной, как свет луны на лезвии ножа.

– Это, – произнес он медленно, – уже более интересная гипотеза. Но, боюсь, и она неверна. У нашей семьи нет тайн. У нас есть мифология. А это, согласитесь, совершенно разные вещи.

Глава 8

Если кабинеты Кирилла и Романа были полюсами порядка, то мастерская среднего сына, Даниила, была эпицентром первозданного хаоса. Она находилась не в основном доме, а в отдельном флигеле, который когда-то служил конюшней. Даже снаружи это место выглядело как бунт против стерильной геометрии поместья. Стены были размалеваны дикими, яростными граффити, а у входа валялась гора пустых винных бутылок, похожая на стеклянный курган. Макаров поморщился, прежде чем толкнуть тяжелую, скрипнувшую дверь. Изнутри на них пахнуло смесью растворителя, масляной краски, дешевого табака и несвежего алкоголя. Это был запах творческого запоя, затянувшегося на неопределенный срок.

Пространство мастерской было огромным, с высокими потолками и массивными окнами, почти полностью заляпанными краской. Всюду стояли холсты – гигантские, агрессивные полотна, забрызганные яркими, кричащими цветами. Они изображали искаженные, мучительные фигуры, разорванные на части пейзажи, лица, сведенные судорогой крика. Это была живопись, которая не хотела нравиться. Она хотела причинять боль. Среди этого хаоса, на старом, продавленном диване, заваленном грязной одеждой, сидел Даниил Ордынцев. Он был полной противоположностью своему старшему брату. Если Роман был соткан из льда и интеллекта, то Даниил – из плоти, нервов и ярости. Копна темных, спутанных волос, щетина, горящие, лихорадочные глаза. На нем была испачканная краской футболка, а в руке он держал стакан с мутной янтарной жидкостью.

– Что еще за визит? – прорычал он, даже не пытаясь встать. Его голос был хриплым, как у рок-звезды после концерта. – Отец наслал своих ищеек проверить, не сдох ли я тут окончательно? Можете передать ему – еще нет. Но я над этим работаю.

– Полиция, – коротко сказал Макаров, показывая удостоверение.

Даниил рассмеялся. Это был короткий, лающий смех, лишенный веселья.

– Полиция! Отлично. Значит, я все-таки довел старика. Он решил упечь меня за долги? Давно пора. В тюрьме хотя бы кормят по расписанию.

– Убит Валентин Решетников, – сообщил Макаров, глядя, как изменится лицо художника.

Лицо Даниила не изменилось. Он отхлебнул из стакана и пожал плечами.

– Туда ему и дорога. Скользкий тип. Всегда смотрел на меня так, будто я грязь под его начищенными ботинками. Однажды он сказал мне, что я – «нерентабельный актив» семьи. Можете себе представить? Я – нерентабельный актив! – он снова рассмеялся, но на этот раз в смехе зазвучали истерические нотки.

Арион молча рассматривал картины. В их ярости была система. Это была не просто мазня, это была война. Война с формой, с гармонией, с реальностью, которую он так ненавидел. И в центре многих полотен повторялся один и тот же образ – огромная, темная, давящая фигура, похожая на его отца, и маленькая, корчащаяся фигурка у ее ног.

– Вы виделись с ним в последнее время? – спросил Макаров, продолжая допрос.

– С этим слизняком? Нет. Кажется. Я мало что помню из последнего времени, – Даниил обвел мутным взглядом свою мастерскую. – Я тут… в творческом поиске.

– А с отцом?

При упоминании отца лицо Даниила исказилось. Он залпом допил остатки виски и со стуком поставил стакан на пол.

– С отцом? О, да. У нас была прекрасная встреча дня три или четыре назад. Я пришел просить денег. На краски. А он… – Даниил вскочил, его глаза метали молнии. – Он выволок на свет одну из моих ранних работ. Картину, которую я написал, когда мне было семнадцать. И он сказал, что в ней было больше таланта, чем во всем этом… – он обвел рукой свою мастерскую, – дерьме! А потом швырнул ее в камин! Вы понимаете? Он сжег часть меня на моих глазах!

Он кричал, разбрызгивая слюну. Его трясло.

– И что вы ему сказали? – тихо спросил Арион.

Даниил резко обернулся к нему, словно только сейчас заметив.

– Я? Я сказал ему то, что должен был сказать давно! Я сказал ему, что ненавижу его! Что он тиран, чудовище, которое пожирает своих детей! Я сказал, что желаю ему сдохнуть самой мучительной смертью, и что я лично на его могиле устрою такую пляску, что все черти в аду будут мне аплодировать!

Он тяжело дышал, стоя посреди своей берлоги, окруженный призраками своих картин. Внезапно его ярость схлынула, и он снова рухнул на диван, закрыв лицо руками.

– Я ненавижу его, – прошептал он уже без крика, и в его голосе прозвучало отчаяние. – Но я не могу без него жить. Проклятье.

Арион смотрел на него. Даниил был идеальным подозреваемым. Мотив, нестабильная психика, провалы в памяти. Он был открытой, кровоточащей раной. Слишком открытой. Слишком очевидной. Как приманка, оставленная на видном месте, чтобы отвлечь внимание от настоящего капкана.

Глава 9

Дорога к младшему сыну, Тихону, вела не просто за город – она вела прочь из цивилизации. Асфальт сменился гравием, потом – разбитой проселочной колеей, петлявшей между полей, поросших бурьяном. Мир здесь терял четкость, расплывался, словно природа пыталась стереть следы человека. Коммуна, где нашел свое убежище Тихон, называлась «Возвращение к истокам» и располагалась на месте заброшенной деревни. Несколько покосившихся деревянных домов, огород, ветряк, скрипевший на ветру, как несмазанные качели. Никаких заборов, никаких замков. Вместо них – ощущение хрупкой, почти болезненной открытости. Арион оставил машину Макарова у въезда и пошел пешком. Воздух здесь был другим – чистым, прохладным, пахнущим дымом, прелой листвой и чем-то еще, первобытным и диким. Тишина была почти осязаемой. Ее нарушал только скрип ветряка и далекое мычание коровы.

Тихона он нашел на берегу небольшого, заросшего тиной пруда. Он сидел на земле, скрестив ноги, и методично перебирал в руках гладкие речные камни. На вид ему было около тридцати, но какая-то внутренняя усталость делала его похожим на старика. В отличие от братьев, в нем не было ни холода, ни огня. Только тишина, подражающая той, что царила вокруг. Он был одет в простую холщовую рубаху и штаны. Его длинные светлые волосы были перехвачены на затылке кожаным ремешком. Он не удивился, увидев Ариона. Он просто поднял на него свои бледные, водянистые глаза, словно ждал этого визита.

– Вы из того мира, – сказал он вместо приветствия. Его голос был тихим и ровным, как поверхность пруда в безветренный день.

– Меня зовут Арион Ветров. Я приехал поговорить об убийстве Валентина Решетникова.

Тихон медленно положил камень на землю.

– Оно началось, – произнес он так, будто констатировал смену времени года. – Я чувствовал, что скоро начнется.

– Что началось?

– Очищение. У нашей семьи очень тяжелая карма. Слишком много боли было причинено, слишком много жизней сломано, чтобы построить эту… империю. Такие долги нельзя выплатить деньгами. Только страданием. Кровь должна быть смыта кровью.

Он говорил об этом без ужаса, без сожаления. С фаталистической покорностью человека, который давно принял неизбежное.

– Вы говорите как будто рады этому, – заметил Арион, садясь на траву неподалеку.

– Радость – это эмоция. А эмоции – это привязанности, которые держат нас в колесе перерождений. Я стремлюсь к беспристрастному наблюдению. Я – не участник. Я – свидетель.

– Ваш отец так не думает. Ваш брат Даниил тоже. Они все участники.

При упоминании семьи на глади его спокойствия появилась легкая рябь.

– Отец – это эпицентр бури. Он создал ее своей волей. Даниил – это сама буря, слепая и разрушительная. Роман думает, что он наблюдает за ней с безопасного расстояния, но он стоит на самом краю воронки. Они все увязли. Я пытался уйти, очиститься. Но, видимо, от этого нельзя уйти. Это внутри, в крови.

Его спокойствие показалось Ариону неестественным. Оно было не врожденным, а приобретенным, как хорошо выученный урок. Это была броня, выкованная не из силы, а из страха.