Алексей Хромов – Анатомия Тени (страница 3)

В голосе Макарова звучал сарказм, но Арион его проигнорировал.

– Не любовь. Это не о любви. Это о страдании. Он выбрал этот оттенок не случайно. «Разбитое сердце», нанесенное на зеркало. Зеркало – символ самопознания, души. Он говорит, что чья-то душа разбита. И он показывает нам это.

– Он? Ты думаешь, это мужчина? Из-за помады все мои ребята ищут женщину.

– Конечно, мужчина. Женщина бы не стала использовать дорогую помаду, чтобы писать на зеркале. Она бы ею пользовалась. Это мужской жест. Театральный. Демонстративный. И он насмехается над нами, Макаров. Он подсовывает нам очевидные «женские» улики, зная, что мы за них уцепимся.

Арион замолчал, прошелся по комнате, его взгляд скользил по безликим предметам роскоши.

– Это не убийство ради выгоды, – продолжил он, остановившись напротив Макарова. – Деньги не оставляют таких посланий. Месть импульсивна, она оставляет следы ярости, а не каллиграфический почерк. Это сообщение. Сложное, многоуровневое сообщение. Адресат которого – семья Ордынцевых. А я… – он запнулся. – А я, похоже, переводчик. Которого он сам же и назначил.

Макаров долго смотрел на Ариона. Вспышки мигалок за окном играли на его лице, делая его похожим то на демона, то на святого.

– Хорошо, – сказал наконец следователь, поднимаясь. – Допустим, ты прав. Это спектакль. Что дальше? Какой следующий акт?

Арион подошел к выходу. Запах фрезии, казалось, стал еще сильнее, словно призрак Евы шел за ним по пятам.

– Дальше, – сказал он, оборачиваясь в дверях, – нам нужно поговорить с теми, для кого этот спектакль был поставлен. С семьей. Потому что этот убийца не просто убивает. Он рассказывает историю. Их историю. И, боюсь, это только первая глава.

Глава 6

Дом Ордынцевых находился за городом, в той части света, где молчание стоит дороже золота, а заборы выше деревьев. Это было не поместье. Это была крепость, цитадель, возведенная из серого гранита и тонированного стекла, чтобы отражать небо и не впускать посторонние взгляды. Подъездная аллея, выложенная безупречной брусчаткой, была так длинна, что казалось, она ведет не к дому, а к границе иного измерения. Машина Макарова шуршала по гравию с почтением, которого не заслуживал ни один автомобиль. Даже природа здесь была приручена и подстрижена: идеальные газоны, геометрически выверенные клумбы, молчаливые, как стражи, туи. Ни одного увядшего листа, ни одной случайной травинки. Эталонный порядок, доведенный до стерильности. До мертвечины. Арион смотрел на это архитектурное воплощение воли и власти, и ему казалось, что он видит материализовавшуюся идею. Идея была проста: мир можно и нужно контролировать. Дом подавлял. Он был спроектирован так, чтобы любой, кто к нему приближается, чувствовал себя маленьким, незначительным, просящим аудиенции.

Их встретил дворецкий – пожилой мужчина в безупречном костюме, с лицом, которое давно разучилось выражать какие-либо эмоции, кроме вежливого безразличия. Он провел их через гулкий холл, где шаги тонули в толстых коврах, а со стен на них взирали темные портреты предков в тяжелых рамах. Воздух был прохладным и неподвижным, как в склепе. Пахло воском, старой кожей и деньгами – тем особым запахом, который приобретают купюры, пролежавшие в сейфе не одно десятилетие.

Кирилл Арсеньевич Ордынцев ждал их в своем кабинете. Слово «кабинет» не подходило этому пространству. Это был тронный зал. Огромная комната с потолком высотой в два этажа, с окном во всю стену, за которым расстилался укрощенный пейзаж. Ордынцев сидел за столом размером с бильярдный. Он не встал, когда они вошли. Он просто поднял голову, и Арион почувствовал на себе его взгляд – тяжелый, оценивающий, как у хищника, который решает, стоит ли эта добыча его усилий. Ему было под семьдесят, но в нем ощущалась грубая, первобытная сила. Мощные плечи, крупная голова с гривой седых, жестких волос, руки, которые могли бы согнуть подкову.

– Следователь Макаров, – представился тот, стараясь, чтобы его голос не прозвучал слишком робко в этой акустике. – А это Арион Ветров, консультант.

Ордынцев перевел взгляд на Ариона. В его глазах не было ни любопытства, ни тревоги. Только ледяное презрение.

– Консультант, – произнес он, и само слово в его устах прозвучало как оскорбление. – Вы пришли поговорить о Решетникове? Не тратьте мое время. Его убил какой-то псих из-за денег. Найдите его и повесьте на ближайшем столбе.

Его голос был таким же, как и он сам – мощным, грохочущим, привыкшим отдавать приказы и не слышать возражений.

– Все не так просто, Кирилл Арсеньевич, – осторожно начал Макаров. – Мы считаем, что убийство связано с вашей семьей.

– Все в этом городе связано с моей семьей, следователь, – усмехнулся Ордынцев. Усмешка не коснулась его глаз. – Даже погода. Но это не значит, что я отвечаю за каждого идиота с ножом. Валентин был слабак. Умный, исполнительный, но слабак. Слишком много боялся. Видимо, добоялся. Слабаки всегда плохо кончают.

Он говорил о человеке, который проработал на него тридцать лет, так, будто речь шла о списанной офисной технике. Арион молчал, изучая его. Он был солнцем, вокруг которого вращались планеты. Но это было не теплое, живительное солнце, а беспощадная, сжигающая звезда, в чьем свете все остальные превращались в тени.

– Убийца оставил послание, – вмешался Арион. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине заставил Ордынцева снова посмотреть на него.

– Послание? Что за театральные глупости?

– Он процитировал одну работу. О том, что похороненные тайны всегда возвращаются. Вам это о чем-нибудь говорит?

Впервые во взгляде Ордынцева что-то дрогнуло. Не страх. Скорее, глухое раздражение, как будто назойливая муха села на его безупречный костюм.

– Это говорит мне, – произнес он медленно, чеканя каждое слово, – что вы, господин консультант, читаете слишком много дурацких книг. В моей жизни нет похороненных тайн. Только принятые решения. А теперь, если вы закончили, у меня дела. Дворецкий вас проводит.

Он демонстративно отвернулся к бумагам на столе, давая понять, что аудиенция окончена. Он был монолитом. Скалой. Но Арион знал, что даже в самых прочных скалах бывают трещины. И если долго и правильно бить в одну точку, скала рассыплется в пыль. И убийца, кем бы он ни был, знал это тоже. Он не пытался сломать Ордынцева. Он собирался методично, одного за другим, выбить камни, на которых держалась его крепость.

Глава 7

Когда они вышли из тронного зала, дворецкий уже ждал их в холле, бесшумный, как призрак.

– Господин Ордынцев просил передать, что его старший сын, Роман Кириллович, сможет вас принять. Если это необходимо для вашего… расследования.

Слово «расследование» он произнес с той же брезгливой интонацией, что и его хозяин.

– Необходимо, – отрезал Макаров.

Кабинет Романа находился в противоположном крыле дома. Чтобы попасть туда, нужно было пройти по длинной, застекленной галерее, выходившей в зимний сад. Там, под стеклянным куполом, в идеальных климатических условиях, росли экзотические, хищные на вид растения. Орхидеи, похожие на диковинных насекомых, вьющиеся лианы с темно-фиолетовыми листьями. Воздух был влажным и тяжелым, пахло прелой землей и сладковатым ядом. Это была тюрьма для растений, такая же холодная и упорядоченная, как и весь дом.

Дверь в кабинет Романа была приоткрыта. Он не сидел за столом. Он стоял у окна, спиной к вошедшим, и смотрел на тот же укрощенный пейзаж, что и его отец. Но если в позе Кирилла была властность, то в фигуре его сына была лишь холодная отстраненность. Он был высоким и неестественно худым, одетый в идеально скроенный темный костюм, который делал его похожим на экзистенциального героя из старого французского фильма.

– Роман Кириллович? – начал Макаров.

Он медленно обернулся. Его лицо было узким, аристократическим, с тонкими, почти бескровными губами и глазами такого светлого серого цвета, что они казались прозрачными. Это были глаза анатома, привыкшего смотреть на мир без эмоций, как на объект для препарирования. Ему было около сорока, но он казался старше, высушенный не временем, а собственными мыслями. В его кабинете, в отличие от отцовского, не было ничего лишнего. Только книги. Тысячи книг на стеллажах из темного дерева, выстроенные в строгом алфавитном порядке. Здесь пахло не деньгами, а пылью веков и хорошим переплетом.

– Следователь, – сказал он, его голос был тихим, лишенным интонаций. – И…

Он перевел свой бесцветный взгляд на Ариона, и в нем на долю секунды мелькнул проблеск интереса, как у энтомолога, обнаружившего новый, любопытный экземпляр.

– Консультант, – закончил за него Арион.

Роман едва заметно кивнул.

– Отец сообщил мне о случившемся. С Решетниковым. Весьма… любопытный феномен.

– Любопытный? – переспросил Макаров, сдерживая раздражение. – Убит человек, а вам любопытно?

– Разве нет? – Роман прошел к одному из стеллажей и провел тонким пальцем по корешку книги. – Смерть сама по себе банальна. Это биологический факт. Но смерть, обставленная как ритуал, как эстетическое заявление, – это уже совсем другой уровень дискурса. Это превращение грубой материи в символ.

Он говорил так, будто читал лекцию. Его не интересовала жертва, его не интересовал убийца. Его интересовала концепция.