Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 40)

Люди стояли, лежали, сидели вдоль полосы, и многие курили. Курили так, как курят перед тем, как их попросят не курить вообще. Сто двадцать пять человек — цифра красивая, округлая и совершенно неподходящая для самолётов, рассчитанных на двоих с чемоданом или троих без надежды.

— Antreten! — команда прозвучала резко и чётко.

Майор Хеддерих прошёлся вдоль своих людей из 34-й пехотной дивизии. Он смотрел в лица, иногда говорил ободряющие слова, проверял оружие и ту странную смесь уверенности и фатализма, которая всегда появляется у пехоты, когда ей вдруг выдают крылья.

— Мы не идём воевать, — сказал Хеддерих перед строем. — Мы идём обеспечивать движение. Не взрывать, не ломать, не устраивать подвиг! Наша цель — чтобы завтра вечером наши танки проехали дальше, а не чесали свои стриженные затылки. Наша работа — сделать так, чтобы война прошла по расписанию.

Кто-то в строю усмехнулся.

Самолёты стояли в темноте, как большие насекомые, терпеливо ожидающие, когда им разрешат укусить врага. «Шторьх» Fi 156 выглядели несерьёзно для войны — слишком хрупкие, слишком тихие, слишком живые. Но они могли сесть на любом пятачке, именно поэтому их и выбрали.

Распределение по машинам шло быстро. По двое с боеприпасами, по трое, а иногда и по четверо, если удача сегодня была в хорошем настроении. Первая партия десантников вылетела в Люксембург по расписанию.

За один раз перевезти все сто двадцать пять человек было невозможно ни по арифметике, ни по милости Божьей, и потому операция, задуманная как стремительная, немедленно превратилась в упражнение по протискиванию войны сквозь слишком маленькие самолёты. Самолётики сновали волнами и на третий заход пошли уже под вечер первого дня войны.

Последними грузились люди фельдфебеля Шнобеля.

Шнобель был из тех, про кого в армии говорят: служит давно, переживёт всех. Поджарый, быстрый, с лицом, которое уже ничему не удивляется. Он служил так долго, что казалось, армия появилась уже после него. Его отделение выглядело так же — молчаливое, собранное и немного зловеще спокойное.

— Ну что, фельдфебель, — сказал Хеддерих, узнавая ветерана, — вы, как всегда, замыкаете процессию.

— Так привычнее, герр майор, — ответил Шнобель. — Кто-то же должен следить, чтобы эти олухи ничего не сломали, не украли и не всё выпили. Не волнуйтесь, всё будет нормально.

К рассвету, почти уже одиннадцатого мая, они взлетели. Тихо, без фанфар, без ощущения начала истории. Просто оторвались от земли и растворились в темноте.

Навигация была делом тонким и, как выяснилось, несколько оптимистичным. Сумерки, дымка, усталость и уверенность, что границы существуют для того, чтобы их было легко найти, сыграли злую шутку. Пилот не стал рассказывать о своих сомнениях, что они летят уже лишний час.

Когда под крылом показались огни, они не были похожи ни на Люксембург, ни на Бельгию. Они вообще были слишком прямолинейны, ярки и слишком уверены в себе.

— Это не та страна, это Франция! — пробормотал пилот.

И в этот момент сверху, из серого холодного неба, свалился запоздалый истребитель. Одинокий, уверенный и явно недовольный тем, что кто-то без спроса шляется под его облаками.

Лёха увидел их почти сразу. Низко, медленно и нагло пёр самолёт связи — отличная цель и плохой знак одновременно. Он даже не сомневался. Война уже не была временем вопросов.

Очередь была длинной, профессиональной и слегка насмешливой — как урок, который даётся один раз.

«Шторьх Fi 156» дёрнулся, как птица, которой внезапно объяснили, что существует гравитация. Сначала самолётик просто потерял смысл происходящего, ибо перепиленное длинной очередью крыло буквально отвалилось, а потом он начал кувыркаться.

Шнобель успел только выругаться — коротко, по-немецки и без адресата.

Даже самая изящная идея имеет привычку заканчиваться проблемой при встрече с чужим коллиматорным прицелом.

Гораздо позже историки назовут это исключительно успешной десантной операцией «Ниви», обеспечившей продвижение танков через Люксембург и южную Бельгию. Потери — пять самолётов и тридцать человек личного состава — аккуратно запишут в допустимые и потому несущественные.

Фельдфебель Шнобель в эти подсчёты уже не входил. Выданные таблетки он принять не успел, и металлическая коробочка с аккуратной надписью «Pervitin» так и осталась у него во внутреннем кармане.

12 мая 1940 года. Британские военно-воздушные силы во Франции, Аэродром Курси к районе города Реймс, провинция Шампань, Франция.

Связной «Шторьх» лежал на боку за ангарами реймсского аэродрома — среди прочих остатков авиатехники, будто специально собранных в наглядное пособие «утро после налёта». Немецкая авиация поработала здесь на совесть, и самолётик смотрелся нелепо даже на этом фоне: крыло подломлено, остекление выбито, фюзеляж перекошен, словно он споткнулся на ровном месте, упал и так и не понял — обо что именно.

Вещи экипажа побросали на брезент, хотя уже и изрядно подрастащили. Всё выглядело до смешного буднично, как будто война на минуту забыла, что она и есть война. Лёха перебирал это без особого интереса, пока в ладонь не легла жестяная коробочка с аккуратной немецкой надписью.

Pervitin.

Лёха слышал о нём ещё в прошлой жизни — вскользь, между делом, в разговорах, которые тогда казались чисто историческими. Немцы, мол, в моменты операций массово сидят на стимуляторах. Не героизм, не фанатизм — химия. Сон отменяется, усталость откладывается, страх притупляется. На время.

А потом приходит счёт на оплату.

Три, максимум четыре дня. Иногда даже меньше. Потом люди начинают сыпаться. Руки дрожат, глаза пустеют, решения становятся резкими и глупыми. Командиры орут, солдаты путают приказы, техника ломается, а сил на ремонт уже нет.

Лёха аккуратно спрятал коробочку в карман. Пользоваться этим он не собирался. Зато вывод был полезный.

Французам сейчас не до таких тонкостей. Они и без таблеток бегут слишком быстро. А вот нашим об этом узнать и понять силу и слабость фашистов… да и союзникам не помешает.

Вопрос был только один: как это знание передать так, чтобы его не похоронили под сукном и скепсисом.

— А этот самолет можно купить? — Лёха потряс своим вопросом техническую службу.

— Купить? Ну купить этот хлам точно можно. С тебя ящик сидра и закуски на всех, а если добавишь немного денег, я завтра и документы подпишу у коменданта, как на трофей и мы тебе его быстро упакуем в ящики.

Через два дня несколько огромных ящиков без лишнего шума погрузились и отправились на юг Франции, а оттуда — дальше, к морю и в далёкую Австралию…

12 мая 1940 года. Командный пункт Клейста, р айон Арлон — Нёфшато (Neufchâteau) на территории южной Бельгии.

Двенадцатого мая на командный пункт Эвальда фон Клейста явился человек, которого не звали зря и не ждали без причины. Старший адъютант Гитлера, полковник Шмундт, вошёл без спешки, но с тем выражением лица, какое бывает у людей, приносящих вопросы, на которые лучше отвечать сразу и правильно.

— Фюрер интересуется, — сказал он тихо и ровно, чем вызвал повышенное внимание собравшихся, — собираетесь ли вы форсировать Маас завтра или предпочтёте дождаться подхода сил генерала Листа.

Генерал кавалерии Клейст слегка наклонил голову — не поклон, а светская вежливость старого аристократа, — а потом с раздражением посмотрел на карту так, словно Маас был не рекой, а причиной его головной боли и досадной складкой на скатерти.

— Немедленно, — ответил он, не поднимая головы. — Если ждать, время уйдёт. А время — наш главный союзник в этой операции.

Шмундт кивнул, будто именно это и хотел услышать.

— Я передам ваши слова. От себя хочу заметить, что фюрер одобряет ваши действия. Он распорядился обеспечить вас полной поддержкой пикирующих бомбардировщиков. Восьмой воздушный корпус Рихтгофена будет действовать полностью в ваших интересах.

— Прекрасно, — сухо сказал Клейст. — Они расчистят нам дорогу и помогут выйти на оперативный простор.

Полковник улыбнулся, отчего у собравшихся прошли мурашки по телу, и ушёл так же тихо, как появился.

Он происходил из старого прусского аристократического рода, с военными традициями ещё со времён Фридриха Великого, и да, он не любил Гитлера и относился к нему настороженно и без восторга. Но — как офицер старой школы — считал своим долгом исполнять приказы, как минимум пока они оставались в рамках военной логики.

Клейст некоторое время с раздражением смотрел на карту, словно проверяя расстановку сил.

В тот же вечер он вызвал Гудериана.

— Завтра, — сказал Клейст, — форсируете Маас в районе Седана. Начало в четыре дня. Воздушный корпус Рихтгофена вас поддержит.

Гудериан помолчал. Это было редкое, осторожное молчание человека, привыкшего говорить прямо. Он был всего лишь генерал-лейтенантом — звание недостаточное, чтобы спорить с Клейстом, но вполне достаточное, чтобы говорить по существу.

— У меня сейчас только две дивизии, — наконец сказал он. — Вторая танковая на севере завязла у Семуа, и не похоже, что быстро освободится. Французы держатся крепко. Я бы предпочёл дождаться всего корпуса.

Клейст посмотрел на него холодно и внимательно — как на человека, который перепутал осторожность с промедлением.

— Мы не можем и не будем ждать, — сказал он.

— Это риск. И большой, — заметил Гудериан.