Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 39)

— Что ещё нового на аэродроме? — поинтересовался Роже, успокоившись.

— Полигон артиллеристов теперь существует только в воспоминаниях, это просто несколько гектаров дров для отопления. А под конец налёта у них красиво рванули склады со снарядами. Мы с тобой сбили по «Юнкерсу», остальные немцы предпочли не задерживаться. Жюля из первого звена сбили «мессеры», он выпрыгнул, но приземлился в лесополосу и в раскоряку, да так, что спать он теперь может только стоя. Его везут в Париж, обещают собрать все причиндалы из запчастей и пришить обратно. Его невеста, помнишь такую упитанную из медпункта, громко сходит с ума потрясая огроменным шприцем и медпункт все обходят стороной.

Кокс перевёл дух и продолжил:

— На твоём самолёте насчитали двадцать две пробоины и винт стал в форме макраме. Техники говорят, за пару дней заштопают. У меня мотор греется так, что через десять минут на полном газу начинает думать о вечном. Поль дерётся, как лев, но, похоже, обе новые машины у нас отожмут и отдадут первому звену. Они взлетели и устроили бардак — «Девуатинов» у них на всех не хватает, и они чуть не побились на старте с «Кертисами». По радио истерика: немцы вломились в Бельгию, англичане со своим экспедиционным корпусом попёрлись им навстречу, и теперь все делают ставки, сколько бельгийцы продержатся и кто первый сдастся.

Роже рассмеялся, но тут же зажал губу от боли.

— Забавно… Я вот, знаешь, не помню, как меня вытаскивали и везли сюда. Но оно того стоило. Ты видел, как рванул «Юнкерс»?

— Видел, — кивнул Кокс. — В любом случае ребята просили передать: поправляйся. Ты нужен на свадьбе. Наш Поль — парень основательный и решил пойти под венец прямо немедленно и тут же.

Он перевернулся на кровати, взял с тумбочки Роже бутылку с тёмной этикеткой, понюхал и скривился.

— Что это за дрянь?

— Какая-то волшебная смесь, — пожал плечами Роже и полез в карманы. — Вот, держи. Триста франков. Хватит на подарок?

— А что она вообще делает? — Кокс пригубил бутылку, отмахиваясь от денег.

— Без понятия. Наверное, бодрит. Сказали: чайная ложка три раза в день…

Кокс снова сделал щедрый глоток, закатил глаза и замер.

— Христос всемогущий… Роже, тебе это точно нельзя! Это лупит, не хуже нашей «Испано-Сюизы»!

Роже расхохотался и тоже плюхнулся обратно на кровать.

— Забавно ты сказал, Кокс. Я кое-что вспомнил. Чётко. Самолёт в прицеле, нажал гашетку — и меня трясло. Прошёл им от мотора до хвоста и врезал. Разнёс к чёртовой матери. Всё взлетело. А потом пушка встала. Дёргал перезарядку — наверное, просто кончились снаряды.

— Молодчина, — сказал Кокс, отхлебнул ещё и прочитал этикетку. — Вот оно, источник лечебных свойств! Восемнадцать процентов алкоголя! На вкус — чистый «Ягермайстер»! Роже, надо запомнить это название и закупать для профилактики на всё звено. Знаешь, я тогда был ужасно зол. Ты же меня злым ещё не видел, да?

Он допил приличных размеров бутылку, вытряс остатки себе на язык, запрокинув голову, и облизнулся.

Роже тоже взял бутылку и прочитал состав.

— Конечно, — кивнул Кокс. — Я всегда говорил, держись подальше от этой гадости, старина. Это чистый яд.

Он встал, отобрал у Роже микстуру, прицелился и метнул бутылку в мусорное ведро через всю комнату. Бутылка неспешно пересекла палату, врезалась в фикус на полке, тот качнулся, и уже вдвоём они красиво спикировали точно в ведро.

— Ты видел, Роже⁈ Вот это бросок! Наш фикус пикирует лучше «Юнкерса»! Тебе что-нибудь нужно? Вино? Карты? Похотливых французских дам?

— Я бы… — смущённо сказал Роже, — нормального пива выпил.

— Роже! Забудь об этом! Мы в вашей проклятой Шампани! За пивом надо ехать в Бельгию, а там бюргеры уже жарят свои сосиски — как-то уж больно оптимистично диктор рассказывал об успешной обороне Маастрихта. И вообще, теперь пиво приравнено к государственной измене. Так и быть, подгоню тебе несколько бутылок шампанского, — отозвался Кокс, уже направляясь к двери. — С тебя кстати две микстуры, договорись с доктором!

И, ловя стены и мебель как ориентиры, он уже взялся за ручку, потом обернулся, будто вспомнил что-то между делом, но голос стал заметно серьезнее:

— И ещё, Роже… если ты можешь ходить — сваливай отсюда. У Седана закрутилась какая-то адская мясорубка, похоже, немцы прорвались через Ардены. А это семьдесят километров от аэродрома. Нас бросили на прикрытие войск. В общем тут не самый полезный адрес для выздоравливающих.

И он исчез в коридоре, оставив после себя запах лекарства, отличного настроения и тревог войны.

Глава 21

Луковый суп и прочие стратегические решения

12 мая 1940 года. Аэродром к районе города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», провинция Шампань, Франция.

Лёха ел луковый суп осторожно, как человек, имеющий дело с веществом двойного назначения. Во Франции этот суп считался блюдом стратегическим: после него враг предпочитал держаться на дистанции, а свои узнавали друг друга по запаху ещё до того, как становилось видно знаки различия.

Французы уверяли, что луковый суп уместен в любое время суток. Особенно после полуночи, после боя и перед следующим боем. Иногда — одновременно, если день выдался насыщенным.

Состав его был прост и честен до жестокости. Лёха довольно быстро понял, что это вовсе не суп, а изящный способ переработать всё, что не успели съесть вчера. Лук, вода и твёрдая вера в то, что именно так и было задумано изначально.

Сыр же в этом сооружении играл роль не ингредиента, а философской категории. Его клали столько, чтобы забыть о существовании лука как такового и сосредоточиться на более важных вопросах жизни.

Лёха как раз добрался до той стадии, когда начинаешь уважать блюдо за настойчивость, когда над столовой разнёсся знакомый окрик…

— Кокс! К командиру!

Ложка замерла на полпути ко рту. Лёха медленно выдохнул, как человек, которого выдёргивают из отпуска прямо в ад. Он посмотрел на тарелку с тем выражением, с каким прощаются с хорошими людьми.

— Вот так всегда, — пробормотал он. — Только начинаешь понимать Францию, и сразу ты кому то нужен.

Он поднялся, отодвинул табурет и пошёл к выходу. За спиной тут же поднялся неодобрительный гул. Французские лётчики смотрели на него с осуждением — не за то, что его вызвали, а за то, что он посмел бросить еду. Поль даже обречённо покачал головой, будто Лёха только что совершил тяжкое преступление против кулинарной нации.

— Я вернусь, — пообещал Лёха супу. — Если, конечно, командир не решит, что мне сегодня положено питаться исключительно приказами.

— Кокс! — командир эскадрильи окликнул его так, словно имя уже содержало в себе упрёк. — Ты же всё мечтал и просил съездить в госпиталь, в Реймс, проведать Роже?

Он был явно не в духе. Всё вокруг развивалось не так, как рассчитывали, не по плану и уж точно не по красивым стрелочкам начальства на карте.

— Как ты умудрился так укатать новый самолёт за два дня? — продолжил он с тем спокойствием, за которым обычно скрывается желание сказать гораздо больше. — Техническая служба хочет посмотреть, в чем проблема температурой и обещает вернуть его к полётам только завтра. Так что считай, тебе повезло.

Кокс пожал плечами с видом человека, который искренне не понимает, почему от него все всё время ждут чуда, но удивляются, когда оно выходит боком.

— Давай, — махнул рукой командир. — Передай Роже приветы от всех нас.

Он сделал паузу и добавил уже тише:

— И главное, Кокс, зайди к бриттам. Они тебя помнят и не очень любят с того памятного пари, но уважают. Не потому что ты самый умный, а потому что ты умеешь слушать и не спорить с идиотами раньше времени. Да и говоришь ты на их этом варварском языке.

Он затянулся, выдохнул.

— Скажи им про высоты. Пусть держатся выше нас. Мы обычно идем на трех — четырех километрах, ближе к земле и зениткам.

— Если они уже в бою — мы не суёмся. Если начали мы — они держат верх и не изображают эту свою воздушную кавалерию. Их «Харрикейн» для нас похож на «сто девятые», и в карусели можно и не разобраться.

Он посмотрел на Лёху уже прямо.

— И главное. Скажи им честно: если увидят бардак — это не предательство и не паника. Это французская система управления. Она такая с рождения.

Командир усмехнулся, но без веселья.

— Пусть не ждут порядка. Пусть ждут дыма, зениток и того, что каждый самолёт в небе считает себя последним выжившим.

Он докурил, затушил окурок о каблук.

— Ты там не договаривайся о победе, Кокс. Договаривайся о том, чтобы мы друг друга не поубивали. Это сейчас важнее.

Командир кивнул, будто разговор окончен.

— Всё. Езжай. И если они предложат этот свой этот чай с молоком — сожми ягодицы и соглашайся. У них это почти военный союз. Влей туда тихо грамм сто коньячка и отлично.

— А, и да, там же у них глянь на сбитый связной самолёт, что ты докладывал в первый день. Вроде нашли его, правда уже записали на бриттов. Ну напишешь рапорт потом.

Кокс отдал честь с такой серьёзностью, будто получил задание стратегического масштаба, и пошёл прочь, размышляя о том, что в этой войне иногда проще всего оказаться виноватым.

Что бы читатель, уже знакомый с посещение Коксом госпиталя, понимал, о чем идет речь, расскажем о предшествующих событиях.

10 мая 1940 года. Травяной аэродром к районе города Трир, Германия.

Он не любил слово операция. Оно звучало слишком аккуратно и обещало больше порядка, чем мир обычно готов был предоставить. Поэтому майор Вайнер Хеддерих называл происходящее проще — вылазка. Короткая, дерзкая и, если повезёт, быстрая. Если не повезёт — тоже быстрая, но уже без рапортов.