Алексей Хренов – 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция (страница 18)

Внутри нашлись: строгий футляр из тёмного дерева с тёмным, вороненым «Кольтом», документы на приобретение, пять пачек патронов и аккуратно сложенная записка.

Он развернул её.

«Мы тут решили, что в этой вашей отсталой Европе лётчику без нашего фирменного сувенира никак. Целься лучше, сынок!»

Лёха повертел воронёный ствол, как редкую игрушку — тяжёлую, уверенную, внушающую доверие. Навёл на дверную ручку, потом на лампу, потом в потолок, словно проверяя, поймёт ли французская действительность разговорный акцент его Кольта. Вздохнул, покачал головой: ну да, австралийская «родня» знала, как «поддержать» вовремя.

Вечером французы потащили его стрелять по жестяным банкам за казармой. Они принесли свои MAS 35 — приличные, но всё же с точки зрения Лёхи — игрушки.

Лёха взвёл Кольт. Он поднял пистолет двумя руками, прицелился, задержал вдох и нажал спуск. Бахнуло так, словно кто-то шарахнул дверью амбара. Банка улетела куда-то на Луну, французы присвистнули.

«Вот это — звук, — подумал наш герой. — Карманная артиллерия в действии».

И продолжил стрелять, с каждой банкой всё больше влюбляясь в неудобный, тяжёлый, но честный американский ствол. Лёха посмотрел на воронёный ствол, вздохнул, покачал головой и пробормотал:

— Ну теперь я без сомнения родственник! Как бы и правда жениться не пришлось!

Лёха не долго думая заказал разговор с единственным армейским небожителем, которого знал — тем самым серым человеком из контрразведки Генерального штаба. Человек выслушал историю про австралийских фермеров, кроликов, тушёнку, с тем терпением, какое бывает только у людей, привыкших слушать весьма странные объяснения.

Потом сказал почти ласково:

— Пришлите мне всё. Срочно. Даже немедленно.

Ну Лёха и отправил письмо. В конце концов, смешнее было уже некуда.

Середина июля 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.

Чтобы объяснить, как наш герой очутился в палатке авиационной части Armée de l’Air, понадобилось бы толстое досье, но автор предпочёл изложить это короче.

Лёху направили в учебную группу под Лионом. У французов это называлось красиво: Centre d’Instruction Aéronautique. На деле — несколько палаток, два ангара и бесконечный дым из уст инструкторов, переживших ещё те времена, когда самолёты были деревянные, а пилоты — железные.

Обучение, рассчитанное на три месяца, Лёха прошёл… за неделю. Учебные машины — вежливо прозванные им «летающие корыта» — его не вдохновили. На стрельбах он, единственный из всех, попал в конус, болтающийся на верёвке, а не в самолёт-буксировщик, который для кое-кого стал слишком провокационной мишенью.

Французские курсанты, эти юные энтузиасты с лицами, сияющими оптимизмом и отсутствием самокритики, смеялись искренне:

— Как часто я попадаю в мишень на полигоне? Никогда, — гордо сообщил один. — Но пару раз я попал в самолёт-буксировщик!

Кокс не выдержал и фыркнул, а потом и вовсе заржал.

Второй курсант из Бретани важно поправил ремень:

— Видишь ли, Кокс, я каждый раз ухожу вперёд цели. Эти учебные мишени просто не поспевают за моей реакцией. Мозг у меня работает слишком быстро — побочный эффект гениальности.

— Ах да, — подхватил первый, — у месье Кокса просто слишком медленный мозг. В отличие от нас. Эта цель просто слишком медленная… для нас!

Французы хохотали, довольные своей догадкой и собственной гениальностью.

Оформление бумаг заняло больше времени, чем весь курс. Французская бюрократия, в отличие от их учебных самолётов, летала стабильно и неторопливо.

И вот — в начале августа, Лёха сидел в кабине новенького Curtiss H-75, только что купленного Францией.

Самолёт был ему почти как родственник, знакомый ещё по Китаю Curtiss H-75, Р-36. Разница была в деталях: у французов шасси убирались, мотор стоял помощнее, а в крыльях сияли четыре пулемёта винтовочного калибра, старательно произведённые Французской Республикой, ну и метрическая система мер, куда же без нее!

Но Лёхе всегда везло особым, издевательским образом.

Ему достался «опытный образец» — самолёт, присланный американцами на испытания, после этого зависший во Франции, а затем спихнутый в эту эскадрилью.

На приборах — футы и мили, на табличках — английский, под сиденьем — место для парашюта, который американцы носили не за спиной, как французы, а прямо под тем местом, где рождаются самые философские мысли пилота. Собственно, как и советские лётчики.

И на этом «Кёртисе» стоял нормальный, американский рычаг газа, у французов же всё было не как у людей, и их машины поставлялись с «обратным газом»! Такой авангардизм, считающийся тут стандартом, чуть не свёл Лёху с ума, пока он летал на учебных самолётах.

Главный же доставшийся подарок — Browning 12.7, стреляющий через винт. Единственная вещь, которая могла заставить сердце Лёхи выдать лишний удар. Пулемёт долбил через винт с удивительной, почти ювелирной точностью. Жаль что Browning был только один. Патронов американцы прислали щедро. А вот оснастки для их загрузки — нисколько.

— Сам решай, — сказали в штабе. — Ты же у нас изобретательный и обеспеченный.

И Лёха решил.

За скромное вознаграждение богатому австралийскому «лейтенанту» местные мастерские были готовы изготовить всё, что хочешь: от приспособления для снаряжения ленты до лёгкой бронеспинки, держащей выстрелы «Мессершмиттов».

Так американский истребитель обрёл своего хозяина.

Французы относились к «Кёртису» примерно так же, как кошка к купанию: уважали необходимость, но предпочли бы не иметь дела. Их сердца лежали к своему родному «Морану 406», который шумел, дрожал и гордо протекал, явив миру истинный дух французской авиации.

Лёха же, обойдя и облазив H-75, пришёл к выводу, который мог бы украсить трактат о мировой авиации:

— Вся авиация мира летает на одинаковых моторах!

Под капотом уютно урчал его старый знакомец — прародитель М-25, только в более зрелой, американской версии — Wright Cyclone. Вид у него был тот же: круглый, наглый и уверенный в себе.

Когда Лёха поднял машину в воздух, он почти огорчился: самолёт не сопротивлялся. Не рвался в сторону. Не пытался убить пилота.

После вспыльчивого И-16, который дерзко кидался в любой вираж, H-75 казался «мягким диваном, что летает». На виражах — уверенный середнячок. Приходилось ну очень резко работать ручкой и педалями, что бы изобразить что-то пристойное. В пике — наверное лучше ишака, но… Лёха честно признал: «Всё-таки хуже, чем мессеры. Те пикируют, как будто им выдали отдельный закон гравитации». Несколько туповато разгонялся, хотя может Лёха тут придирался, по ощущениям ускорение вполне было сравнимо с ишаком.

А вот обзор вперёд и в стороны ему понравился. Назад, правда, нихрена не было видно, и приходилось либо выворачивать голову, либо идти «змейкой».

31 августа 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.

Утро началось мирно — если не считать того, что художники эскадрильи «Ла Файет» проснулись с похмельем и священной уверенностью, что сегодня самое время обновить эмблему Лёхиного «Кёртиса». Краски нашлись, стремянка подскочила сама, вдохновение тоже появилось, хотя и выглядело подозрительно помятым.

Когда Лёха вышел из ангара, самолёт уже сиял свежей индейской головой — символом эскадрильи. Только лицо у этого индейца получилось какое-то… знакомое. Слишком знакомое.

Лёха обошёл самолёт кругом, посмотрел ещё раз — и начал ржать так, что механик прибежал поинтересоваться, здоров ли месью пилот.

На борту «Кёртиса» нагло щурил узкие глаза и явно выражал презрение к Лёхиным механикам — Алибабаевич собственной туркменской персоной, снабжённый перьями и боевой раскраской.

— Это высший знак уважения, месье Кокс, — сообщил художник, гордо вытирая кисть.

Лёха выдохнул, ухватившись за крыло, чтобы не упасть от смеха.

— Суко… только Кузьмича с другого борта не хватает, и все в сборе!

Глава 10

Австралийское шоу и сплошные недоразумения

3 сентября 1939 года, Небо Франции в районе Меца.

Поль де Монгольфье, капитан Армэ де ля Айр и командир звена эскадрильи «Ла Файэт», дёргался от злости в своем кабинете.

Он уже дважды звонил в казарму и велел немедленно прислать этого соус-лейтенанта… Тьфу, привязалось же! Вслед за Коксом вместо су-лейтенанта всё звено ржало и произносило его как соус-лейтенант. Где этот паршивый Кокс! Вызвать его срочно! Немедленно. Затем Поль набрал старшину технической части и велел начать прогрев двигателей их самолётов.

Франция объявила войну Германии, и ровно десять минут назад из штаба эскадрильи позвонили с приказом поднять патруль. А теперь он застрял здесь, в ожидании этого Кокса. Чёрт бы его побрал. Прошло пять минут. Сердце билось, будто хотело выскочить, он метался, словно тигр, по кабинету. Он дал себе ещё минуту, наблюдая, как секундная стрелка обходит циферблат, а затем выскочил в коридор и буквально влетел в Кокса. Тот спокойно шёл ему навстречу, и не было видно, что он куда-то спешит.

— Ради всего святого, Кокс, где, чёрт побери, ты был? — взвыл Поль.

— Я был в туалете, испражнялся, — очень ответственно сообщил Кокс. — Иногда нам, простым лётчикам, приходится это делать. — Голос его был совершенно ровным, почти благочестивым.

Поль подавился воздухом.

— Ну и время ты выбрал, мать твою…