Алексей Гужва – Лекарство от смерти (страница 7)

– Можно подумать Микишке не свезло? Ему ещё как с такой хозяюшкой свезло.

– Ну ей то больше свезло.

– А ему что, меньше?

Чуть не подрались в спорах. Да, уж решили не обижать хозяев. И вот, встал Микишка из-за стола и сказать решил.

– Люди добрые. Спасибо вам, что пришли на праздник наш. И пусть повода особого и нет, да разве нужен он. Но, я не глупый мужик и подозреваю, что всё ж повод имеется, и жёнушка моя его пока в секрете держит, – посмотрел с улыбкой на Гордеюшку свою Микишка. – Сдаётся мне, отцом я вскоре стану.

Ну, тут все поздравлять начали сразу, кричать радостно, стаканы наполнять. А Микишка гостей оглядел и продолжил.

– Об одном только сердце моё печалится. Не вижу я среди вас той, с кем с малых соплей, голозадыми по деревне бегали. А ведь не чужой мне человек. Роднее многих. Никто из вас не знает, отчего Веда не пришла? Шибко важную вещь я ей сказать должен.

– От того не пришла, что тут она, – вдруг засмеялась Гордея, да прядь свою с силой рванула.

В один миг гости как ушатом воды ледяной окаченными оказались. Протрезвели все в один миг. Смотрят на Гордею, а та, будто хворая, корчей извиваться начала. Кости её затрещали, на лице белом гримасы ужасные сменяться начали. И вот, обратилась она Ведой. От такого кто-то даже с лавки свалился.

– Веда? Это ты… – побледнел Микишка.

– Я, – отвечает баба. – Ну, говори, что хотел.

– А, Гордея. Где она?

– С нами она. Везде вот тут. В пирогах, в жарком и в похлёбке. И вот в этом вкусном рулете. Да во всех она уже. В каждом!

Услышав такое, кто куда кинулся. А многие прямо за столом и принялись блевать в те же плошки из которых ели.

* * *

От всех этих картин ярких Акакий будто пробудился. Вновь в телеге очутился. Смотрит на девку, на Извозчика, на мужика что подле сидит и даже не знает, чего ждать.

– Знаешь, красавица, – говорит Извозчик, – я в детстве очень любил слушать сказки, что отец мне рассказывал. До тех пор я их любил, пока не осознал, что вся наука, что в сказках преподносится, не всегда на пользу идёт. Вот знаешь там, что добро всегда побеждает. Или что доверие даже злодея смягчит. Или то, что к людям нужно относиться так, как хочешь, чтоб к тебе относились. Наука та меня привела в эту телегу, и Буйку моего обрекла эту телегу таскать. Нет, не жалуемся мы. Нам даже нравится жизнь такая. Колесим по лесу, истории людей слушаем. Они куда интереснее сказок, подчас. Только вот твоя история, это не история из жизни. Сказка это. И сказка эта, дерьма, что мухи жрут, не стоит. А вот моя сказка, как раз история из жизни твоей, – Извозчик повернулся к тем, кто сидел в телеге и одарил их страшным взглядом. Его глаза вспыхнули жёлтыми углями, да так сильно, что ослепили на мгновение Акакия.

– О чём это ты? – испугалась девица. Попытавшись встать со своего места, она сделала несколько безуспешных попыток. Будто врастая в телегу, девка дёргалась, да так, что полушубок трещал.

– О том я, что врёшь ты. Но, пол беды было бы, коль просто наврала. Проклятье наше с Буйкой знать, когда кто-то предал тех, кто ему доверился. И не просто знать, а за одно мгновение прожить и ту историю и прочувствовать всё, что было. Нечасто такое случается, но шибко неприятно, – Извозчик затрясся мелкой дрожью. – Боль всю мы чувствуем, всё сожаление и горе. Кто-то мужика удавил, на ночлег себе пустив по доброте сердечной, а потом покусившись на деньги его. Кто-то близкого зарезал, лишь бы перед атаманом выслужиться. Кто-то отца сгубил лишь за то, что тот в жёны себе молодую взял, приглянувшуюся сыну. И всё мы это чувствуем, всё мы это переживаем, как только человек такой рядом с нами оказывается. И всю боль эту мы видим. Как она скапливается в мире, гниёт. И чем дольше человек такой рядом с нами, тем больше худо нам, тем больше горько нам. Тем сильнее мы всё доброе в себе теряем, и тем сильнее сила гнилая, что нам жизнь продлевает, нас захватывает. Посему, беги. Беги, пока цела.

Выпрыгнула девка из телеги, полушубком зацепившись и порвав его. Бежать бросилась, да только и десятка шагов не сделала. Вскрикнула и на землю упала.

Глядит Акакий, да глазам своим не верит. Лежит девка на земле, а у неё левой ноги по самое колено нет. Да она, будто до конца того не понимая, встать пытается. Пытается и падает вновь. А тут, перед ней, порося чёрный стоит и хрюкает злобно. Да хрюканье то пострашнее волчьего рыка.

Взвизгнул порося и быстрее молнии дёрнувшись, отхватил девке руку правую, да по самый локоть. Да быстро так смолол, что даже капли крови не проронил.

Закричала девка, да крик не долгим её был. Взвизгнул поросёнок и осталась она без головы. А потом и вовсе, всё что от несчастной на земле валяться осталось, в пасть поросёнку ушло.

От картин таких Акакий, от рождения вида крови не боявшийся, а в бесчувствие впал. А как очнулся, так и долго шевельнуться боялся. Всё думал, что как признаки жизни выкажет, так и его порося съест.

– Проснулся? – вдруг спросил Извозчик, поросёнка погоняя.

– Я? – несмело спросил Акакий.

– Ну, а кто ж ещё? Больше тут никого нет. Спутники наши до заката с телеги сошли.

– Как сошли? – удивился Акакий и оглядел телегу. В ней и правда никого больше не было.

– Как? Ногами, как все люди, – усмехнулся Извозчик. – Ехали мы, ехали. Они истории свои рассказывали, а ты прикимарил. Будить тебя уж не стали.

– Прикимарил?

– Ещё как. Храпел похлеще чем мой Буйка, – засмеялся извозчик, а поросёнок весело хрюкнул, будто соглашаясь.

– Не специально я. Видать, притомился… – начал оправдываться Акакий.

– А то. По лесу, почти с голым задом бегать, не так притомишься. Тебя где высадить? Ты так и не сказал, – засмеялся Извозчик.

– Гора мне нужна…

– Да это я помню. Только вот диво такое я даже и не знаю. Вот что. Мне сейчас правее нужно будет, вдоль Великого оврага пойду, опосля на юг подамся. К Захолустью мне не по пути с тобой. Но, могу тебя на развилке высадить. Коль по полю пойдёшь, аккурат к началу Великого оврага выйдешь. Ну а там, может спросишь у кого, как к Захолустью перебраться. Ну, думаю, ты не мальчик сопливый, сам уж как-то оттешешь дорогу. Правда на пути Дурной рукав тебя встретит. Река такая, буйная шибко. И, как мне помнится, на ту сторону вблизи перехода нет. Лишь через недостроенный Княжеский тракт перейти можно. Но, тебе бы не советовал. Он упирается во владения Деляны. И, коль не знаешь кто такая, то лучше и не узнавать. Может найдёшь брод какой, или где-то паром может найдётся. Я там не ездил, не знаю. Вот тут мы с тобой и попрощаемся, – Извозчик указал кнутом на узкую дорогу, что тянулась через поле.

– А куда это мы вообще приехали? – поинтересовался Акакий.

– Ну, когда-то тут барство было, вроде всех тех, что позади. А сейчас так, одно название. Постепенно и тут лес барские земли поглощает, народ помалёху разбредается. Но, коль ищешь ты гору, то тебе через эти земли идти нужно. Тут, в округе, на много дней пути гор никаких нет. А вон в ту сторону, – Извозчик опять указал кнутом, – в сторону Захолустья топай, там всяких гор сыскать сможешь, на той стороне Дурного рукава. Может, кто подскажет и твою.

Сошёл Акакий с телеги, лишь попрощаться коротко успел, как хрюкнул порося и растворилась телега в тумане. А следом и туман будто ветерком сдуло. Смотрит Акакий на дорогу, что через поле тянется, а сам всё думает, сон то был или явь? Съел порося девку или нет? И если съел, что с мужиком тем приключилось? Неужто и его схрумкал?

Уже хотел по дороге топать, шаг сделал и кубарем покатился, запнувшись за что-то. Глядь, а то тюк небольшой. А в тюку том и портки тёплые, и рубаха, и тулуп, и шапка, и лапти. Не шибко знатного покроя, можно сказать, простолюдные совсем. Да, когда ты с голым задом, и такие шмотки за Княжеские сойдут. Видать с телеги Извозчика тюк упал. А может и сам он сбросил специально.

Не стал гадать Акакий, приоделся и даже как-то приободрился. Потопал он по дороге, что через поле ведёт.

Идёт себе, пыхтит и всё думает, как там в барстве его дела. Небось, хватились уже люди, все ноги сбили себе в поисках барина. Да найти не могут. Велослав так и вовсе места себе не находит.

– Да ну, неужто такое бывает, – накладывая на хлеб сало и богато посыпая его зеленью пробормотала Гетера.

– Что именно? Бывает то всякое, – поинтересовался Хотуль.

– Такое, чтоб из-за мужика подругу убить? Зачем такие глупости? Мужиков в мире вон сколько, любого выбирай. Ну а если именно этого хочется, так и тут беды не вижу. Не обмылок, не смылится. На двоих бы хватило. Вон, оборотный и как кузнец, и как охотник с двумя жёнами жил. А эти, одного мужика поделить не смогли.

– Знаешь, в нашей Наследии жизнь одна. А там, за его стенами, совсем иная. Может и могли бы они жить, как ты говоришь, да не стали. Есть такое чувство у людей, любовь. Но есть и другое, собственность. Думают они, что любовь это, но на самом деле возлюбленного своей вещью считают. Не готовы делиться, и тем более не готовы отпустить даже зная, что возлюбленный в ответ чувств не испытывает. От того такая беда и случилась. Слушай дальше.

Идёт Акакий, весь в думах своих, да вдруг чу, птица прямо из-под ног выпорхнула. Толстая такая, серенькая. В чёрное пятнышко. Акакия напугала, да и сама здорово перепугалась. Вроде отлететь старается, да падает, будто раненая, будто крыло сломано. Но, подойди к ней, вновь прочь пускается. И ведь не спроста так.