Да вот, в одной из деревень довелось Веде историю услышать о том, что коль у оборотного срезать прядь волос, да себе в волосы её заплести, то можно облик принять того, у кого каплю крови возьмёшь и на язык себе капнешь. И вот, придумала Веда задумку такую, чтоб превратиться в Гордею и вместо неё замуж за Микишку выйти. Там то главное браслет чтоб жених на руку надел и клятвенно в жёны взял. А остальное уж само как-то сгладится.
И вот, правдами и неправдами начала Веда выяснять, где и кто оборотного встречал. Да ведь и оборотный не та тварь, что сам себя на люди являет. А если являет, то не выдаст. Но вот, свезло.
В одной деревне старуха, из ума выжившая, оговорилась, будто кузнец – не кузнец вовсе. Будто он личину свою меняет, когда вздумается ему. А всё затем, чтоб с двумя бабами жить. С одной он как кузнец, постоянно милуется. Но, как только охотник возвращается, кузнец будто пропадает. Вроде запирается на кузне и не выходит, пока охотник от своей бабы вновь в лес не уйдёт.
И, народ поговаривает, подшучивает, дескать кузнец охотника боится. А всё от того, что бабу охотника тетерит в отсутствие его. Но не правда это. И охотник бывалый и кузнец молодой, это один и тот же мужик.
Узнала Веда о том, когда охотник должен воротится и, у кузни спрятавшись, ждать принялась. Тем же вечером кузнец в кузню заперся и стихло всё. А как ночь настала, так через оконце шмотки выкинул, сам голышом вылез. Как начало его корчить, что треск костей слышен был. И как есть, обратился кузнец другим мужиком. Старше стал, крепче, с бородой седой, да подбородком волевым. Шмотки на себя надел, из бочки ногу оленью достал и прочь ушёл.
Не долго думая, забралась Веда в кузню через оконце, да затаилась. И три дня в кузне Веда просидела, да дождалась. К концу третьего дня услышала, как кто-то за оконцем стонет, костями трещит. А после вещи в окно влетели, да кузнец голый влез. Увидал Веду, да удивился сильно.
– Кто такая? Чего надо? – спросил кузнец.
– Так, девка обычная. А надо мне от тебя локон волос твоих, – говорит Веда. – Знаю я, что оборотный ты.
– Слушай, шла бы ты отсюда, – говорит кузнец.
– Без пряди не уйду. Дай.
– Если я оборотный, как ты говоришь, мне проще тебя на части сейчас порвать, да в печи спалить, – нахмурился кузнец.
– Проще. Но тогда все про тебя узнают. Я ведь тут не одна. Со мной ещё люди пришли. – соврала Веда, придумав на ходу. – Если по утру не вернусь, всем расскажут, кто ты есть. Заинтересуется народ и проследит. А как знать, что с оборотным народ сделает?
– Слушай, не могу я тебе прядь волос так запросто отдать. Коль отдам прядь, целую луну не смогу облик менять. А коль не смогу облик менять, не смогу охотником обернуться. А значит, к жене охотника не смогу пойти.
– Ну, у тебя ж жена кузнеца есть, – усмехнулась Веда.
– Есть. Да только я их обеих люблю. Но Любава только кузнеца любит, а вот Карина охотника обожает, а кузнеца терпеть не может. А то, что мужья их уж зим семь как у Кондратия, они не догадываются. Вот я и обращаюсь то в одного, то в другого.
– Забавно, – засмеялась Веда. – Сила гнилая любить умеет. Ну, никуда твоя Карина за одну луну не денется. Скажешь, что за зверем гонялся и забрёл далеко.
– Да не всё это. Знаю, что ты задумала. Да не выйдет у тебя ничего. Если просто так прядь волос тебе отдам, она силы иметь не будут. Чтоб то колдовство, какое ты задумала, силу возымело, волосы мои можно срезать лишь тогда, когда тетериться мы будем. Готова ты на такое пойти? Нет? Так пошла отсюда. И не вздумай угрожать мне, а то выпотрошу и не побоюсь твоих угроз.
Замолчала Веда, глаза потупила, да как рявкнет:
– Готова!
Без долгих разговоров раздеваться начала, да к кузнецу с поцелуями и объятьями приставать, нож наготове держа. Да и кузнец вроде и не против, уже и не так ему тяжко луну целую без силы своей остаться. Как только в заветное проник, так захрипел, зарычал и обернулся охотником. От такого Веда аж вздрогнула. Был один мужик в ней, а тут другой сразу. Да не всё это оказалось.
Обернулся охотник в какого-то худого и длинного мужика с большими ушами, затем в толстяка с пузом волосатым, после в четырёхрукую тварь с красной мордой, в волка, в свинью, в козла, в кику когтистую, а после вновь в кузнеца.
– Режь! – скомандовал оборотный.
Не теряя времени схватила Веда оборотного за волосы и ножом острым прядь ему отрезала.
– А теперь вон отсюда. А не то обернусь сейчас крипом и выпотрошу, – велел оборотный.
– Что? Как же ты обернёшься, коль сила твоя вот, в руках у меня, – засмеялась Веда, локон волос в ладони сжимая. Думала она, что заткнула за пояс силу гнилую. Да вот, оборотный засмеялся, как лободырный.
– Ты чего? Серьёзно? Поверила в это всё, что вот так через локон сила моя передаётся? – схватился кузнец за бока, ржёт через слово и успокоиться не может. – Я ж это так просто продумал, на ходу. Как и то, что ты тут придумала про спутников своих. Дал бы я тебе локон и так, ну или за монету серебряную. Но вот наглость твоя меня чуть обозлила и наказать я тебя решил, оттараканив во всех обличиях мне доступных. А теперь вали отсюда да подумай о том, что по прихоти своей ты под силу гнилую легла.
Долго Веда добиралась до мест родных, а как добралась, так и поняла, что всё в пустую. Поженились Микишка и Гордея. Да и не ясно до конца, вовсе действует колдовство то, что с локоном оборотного провести можно, или тоже всё сказки это.
Как Веду молодожёны увидали, так обрадовались. Начали расспрашивать, где она столько времени пропадала. Начали рассказывать, как волновались за неё, как искали и людей спрашивали. Да Веда толком ничего не говорит.
Смотрит она на молодожёнов и понимает, что любят они друг друга больше всего на свете. Так любят, что блевать хочется. Улыбается Веда, а внутри кипит всё.
И вот, одним днём заплела Веда себе в косы прядь оборотного. И, когда Микишки дома не оказалось, пришла к Гордее и будто за чаем о жизни поболтать решила. А сама давай думать, как каплю крови у подруги умыкнуть. То булавкой, будто невзначай кольнёт, то будто в заботах ссадину ей сколупнуть попытается. Да всё в пустую, нет заветной капельки.
А Гордея не переставая тараторит о том, как она рада, что Веда вернулась. О том, как они с Микишкой переживали. Как ночей не спали. И так Веде противно стало, что схватила она кочергу и что есть силы по голове подругу. А та хрупкая, как воробей. Ей много и не нужно.
Сама Веда сразу даже и не поняла, что произошло. Лежит на полу Гордея, остывает. У самой Веды в руках кочерга окровавленная. Да не просто окровавленная, а капает с неё. Облизала Веда кочергу и почувствовала, как всё тело её огнём горит, как в один миг кости её ломаются, как кожа трещит. Упала баба на пол и извиваясь ужом, начала обращаться.
Чуть сердце не выпрыгнуло. Сама чуть разума не лишилась. Перед глазами вновь все облики оборотного, как тетерил он её, возникли. Да не просто образами, а и со всеми чувствами. И запахи, и боль, и страсть пугающая, что за болью этой скрывалась. Но, как боль прошла, поняла Веда, что стала маленькой, слабой, хрупкой. Нож достала и на куски порезав тело подруги, спрятала в кладовой. Решила, что потом, по тихой, свиньям скормит.
Да вот, вернулся Микишка и ничего не подозревая к жене, любимой подбежав, целовать её начал, а после и в кровать понёс. И так любил, что у Веды сердце зашлось. Лишь поздней ночью пресытился он ласками женскими.
Лежат влюблённые в постели, милуются. А Веда возьми, да и спроси Микишку, дескать, коль на её месте Веда, ну, то есть сама она была, любил бы он также страстно её?
– Ну, глупые вопросы задаёшь, – засмеялся Микишка. – С Ведой мы с малолетства в один горшок ходили. Какая там любовь. Я её сестрицей своей больше считаю. Никогда в ней я любимую и не усматривал. Да и не люба она мне как баба. То ли дело ты, Гордеюшка. Маленькая, хрупкая, ласковая. А Веда, здоровая, как мужик, да ещё и с титьками огромными. Ну, не нравится мне такое.
Знал бы Микишка, что перед ним не Гордеюшка его, а Веда, может и иначе бы сказал. Да только, хотел он жену любимую успокоить, чтоб не ревновала. А Веда как услышала такое, так и обозлилась. И пусть злобу свою не выказала, а внутри кипеть начала.
Как уснул Микишка, так Веда по тихой с постели встала, да в кухню шмыгнула. Давай стряпать яства разные, да столько, что всю деревню накормить можно. Лишь с рассветом, когда Микишка сонный сзади подкрался и в шею поцеловал, закончила стряпать.
– По какому поводу пир такой ты затеяла? – с улыбкой спросил мужик.
– А по такому поводу, что устроим мы праздник для всех, – отвечает стряпуха, муку с щеки вытирая.
– А праздник по какому поводу?
– А для праздника повод не надобен.
Тем же вечером на дворе столы дубовые поставили люди, скамьи принесли, кто-то и пару четвертей мутной притащил, кто-то вина бочонок, пива хмельного. И вот, такой пир закатили люди, что на всю округу слышно. С песнями, плясками, ну и, конечно же, с чествованием хозяев.
– Ох хороша стряпуха. Такую вкуснятину наготовила, – говорят одни.
– Да и ликом, и станом не дурна, – твердят другие.
– Да и с мужиком ей повезло, тоже молодец какой, – не забывают слово бабы вставить. – Да и вообще, это хозяюшке с мужиком повезло.
