Алексей Гридин – Рубеж (сборник) (страница 25)

– Не ври, – довольно грубо прервал его я. – Я все знаю. Я видел твои рисунки.

– Так это вы были, – Толик не спрашивал, он утверждал. – Я понял, что кто-то в моих папках копался, там листы лежали не по порядку. Ну ладно, знаете вы все. И что вы дальше будете делать? Вам никто не поверит.

– Толя, – я шумно вздохнул и с хрустом сжал кулаки. – Ты можешь вернуть его?

– Нет, – быстро ответил мальчик.

– Ты меня не обманываешь?

– Нет. А зачем бы я врал? На меня тогда какое-то затмение нашло, так они меня, – он сделал короткую паузу, подыскивая нужное слово, и продолжил, – обидели. Если бы я подумал немножко, то не сделал бы этого, а теперь…

Он пожал плечами и резко застегнул «молнию» на сумке.

Встал.

– Только не надо мне угрожать, – сказал Толик, – сами видите, я могу защищаться.

Не дожидаясь моего ответа, он зашагал по аллее, загребая жухлые рыжие листья новенькими синими кроссовками. Аллея была длинной, и я долго смотрел в его спину.

Нащупывая в кармане купленный через одного знакомого пистолет.

Нет, не здесь. Лучше у него дома, тогда потом больше шансов скрыться. Но нужно делать это как можно быстрее. Толик теперь знает, что я знаю, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Не думаю, что с его талантом составит большого труда нарисовать меня хотя бы по памяти.

Я даже не буду возвращаться домой, отмычки от квартиры Толика у меня в кармане, вместе с пистолетом.

Выждав немного, я поднялся со скамейки и пошел вслед за художником.

Делая вид, что слушаю его, я медленно сдвигался в сторону, стараясь рассмотреть, что нарисовано на листке бумаги, над которым застыл карандаш. Может быть, на самом деле я зря боюсь?

Рассмотрел. Точно. С листка смотрело мое лицо. Не хватало лишь крошечного штриха, превращавшего простенький карандашный набросок в смертельно опасное оружие. Оружие, от которого, как я знал, нет защиты.

– А почему вы думаете, что я буду плохим президентом? Это же просто. Человек плохо работает – я его наказываю. Вот и все. Начал американский президент новую войну в Ираке – я его нарисую, и войны не будет. Разве не так? Или чиновник плохой, пенсию бабушкам задерживает – я бы его тоже нарисовал. И еще я о чем подумал, – он остановился, словно бы его только что посетила новая мысль, – наверное, одной России мне мало будет. Я ведь мог бы и миром править, как вы думаете?

Наверное, он все же прочитал что-то на моем лице.

Осекся.

Недоверчиво посмотрел на меня, словно бы оценивая, где я стоял раньше – и где теперь.

Мне бы в этот момент выстрелить, но я тоже не успел, как-то потерялся во времени.

– Вы сами виноваты, – выкрикнул он, мгновенно разворачиваясь лицом к столу.

И спиной ко мне.

Толик склонился над столом, рука пошла вниз…

Завершая последнее, что еще оставалось сделать – подпись. Только этим отличались обычные рисунки от тех самых.

В этот же момент я потянул спусковой крючок.

Грохнул выстрел, первой пулей маленькому художнику раздробило плечо, и он выронил карандаш, повернулся ко мне. Я снова встретился с взглядом его голубых глаз.

И выстрелил еще раз, а затем еще и еще. Изломанное моими выстрелами тело мальчика сползло со стула, бесформенной кучей распласталось на полу. Текла кровь.

Как, и все?

Неужели он не успел? Ведь это так быстро – подписать рисунок.

Меня мутило. В комнате пахло порохом, выстрелы наверняка слышали соседи. Надо было бежать, надеясь, что удастся скрыться, хотя не стоило себя обманывать: Толик был слишком известен, милиция вывернулась бы наизнанку, чтобы отыскать его убийцу.

Но что-то заставило меня подойти к столу, осторожно, чтобы не наступить на лежащий под ногами труп, и посмотреть на портрет. Да, на рисунке, несомненно, был изображен я, Толик успел передать даже ту неуверенность, что мучила меня последние дни.

А в нижнем правом углу расположилась закорючка подписи.

Боже, что же это? Неужели я ошибся? Неужели я убил ни в чем неповинного ребенка?

Не может быть этого, ведь он сам…

Я бросил на стол пистолет, упавший с глухим стуком. Затем оперся руками на спинку стула, забрызганную кровью, и шумно вздохнул.

– А теперь отойдите от стола, дядя Саша, – раздался у меня за спиной такой знакомый голос Толика.

Я не сделал даже попытки схватить оружие, ведь я не видел, что делает мальчик. Но на самом деле я не сопротивлялся совершенно по другой причине: весь запас внутренних сил, вся моя готовность убить ребенка, то, что в нас тщательно вытравливало общество, то, что я старательно взращивал в себе все эти дни – все это иссякло.

Вместо них – лишь бессилие и гнетущая усталость.

Я медленно, преувеличенно медленно отошел от стола, подняв руки, и так же неторопливо повернулся.

В дверном проеме стоял еще один Толик Девяткин и улыбался, держа в руках лист бумаги и карандаш. Бумага чуть просвечивала, и я мог разглядеть, что на ней нарисован портрет.

Бред.

Все повторялось, как в тягучем дурном сне, но на этот раз у меня не было пистолета. Чтобы его достать, пришлось бы прыгать через полкомнаты, но больше всего меня пугала возможность наступить на мертвое тело уже убитого мною однажды юного художника.

– А ведь я соврал вам, дядя Саша, – одними губами тонко улыбнулся мальчик. – Ну тогда, когда мы разговаривали в парке. Помните? Вы спросили, могу ли я оживить рисунок? Вернуть обратно вашего сына? Так я соврал. Все я могу. И вашего сына, и его друзей, и своих родителей. Я просто хотел посмотреть, что вы будете делать. Вдруг получится так, что вы станете служить мне, и тогда, когда-нибудь, может быть, я бы отпустил вашего Леню.

– Как? – прошептал я. – Ну как ты это делаешь?

– Все равно вы не поймете, вы для этого слишком взрослый. Просто нужно захотеть. Ну, по-особому. По-настоящему. И тогда все получится. Вот вы думаете, вы кого убили?

Я промолчал.

– А ведь догадаться нетрудно!

На его лице светилась гордость – еще бы, он, двенадцатилетний пацан, перехитрил взрослого дядьку. Человека из другого мира. Из того мира, до которого ему еще расти и расти – но нет, он не просто играет на равных, он выигрывает.

– Это был автопортрет, – сказал он. – Нарисовал и оживил, делов-то. Хотелось посмотреть, вдруг мы с вами сможем договориться. Он ведь все по правде предлагал, кроме некоторых мелочей. Про президента – это игрушки. Или про власть над миром. Вы думаете, кто я?

Толик смотрел на меня жадным взглядом, ожидая ответа.

– Кто?

– Я – бог, – выдохнул он торопливо, словно бы сам не веря своим словам и спеша произнести их, чтобы они из мечты стали явью.

И тогда я рванулся к лежащему на столе пистолету.

Карандаш метнулся к бумаге, выписывая изящный росчерк.

Полукровка

– Я возвращаюсь домой, – заявила Альвис.

Эд промолчал. Он лежал на охапке свежескошенной травы, закинув руки за голову, и старался посмотреть на солнце и не моргнуть, но выходило плохо.

– Ты что, совсем меня не слышишь? – возмутилась девушка.

– Ну почему же, – спокойно ответил Эд – Слышу. Ты возвращаешься домой.

– И ты больше ничего не можешь сказать?

– Могу. Только зачем? Ты же все равно уйдешь.

– А ты с этим смирился? Ну и правильно! Да чем бы ты мог меня удержать? Каждый день – готовить еду, мыть посуду, стирать грязную одежду…

– Дорогая, – прервал ее Эд – Не забывай, я ведь тоже работаю!

– Тоже! – передразнила его Альвис – Ты совсем дурной, да? Альвские принцессы не работают.