Алексей Гридин – Рубеж (сборник) (страница 24)

Как-то так вышло, что никто из них не знал самого известного художника в городе в лицо. Хотя городок наш, я еще раз напомню, невелик, но школ у нас побольше чем одна. А пацаны, промышляющие вечерами отниманием денег у своих более слабых сверстников, обычно знают в лицо не художников, а кинозвезд, популярных музыкантов и братву постарше.

Мне трудно было поверить Лизкиным словам о том, чем пригрозил Толик обидчикам.

Но я мог хотя бы попробовать выяснить, какова доля истины в ее сбивчивом рассказе, перемежающемся ручьями слез из как попало накрашенных глаз.

Тогда я переговорил еще с несколькими одноклассниками Ленчика, и большинство из них подтвердили историю белобрысой девятиклассницы Лизки. А двое из них даже рассказали, что художник пытался подкрепить свои угрозы демонстрацией доказательств. И подсказали, где эти доказательства, вроде бы, можно добыть.

– Вашего сына уже не вернешь.

Он пытался говорить как взрослый, этот маленький даже для своих двенадцати лет мальчик, одетый в протертые на коленях джинсы, заляпанные на правом бедре зеленой краской, и свободную белую майку навыпуск. На майке был нарисован Серый Волк из «Ну, погоди», он довольно улыбался, скаля белоснежные зубы, и грозил мне пальцем.

– И ты это говоришь мне?!

– Подождите, дядя Саша. Вашего сына уже не вернешь, но…

– Что?

– Я долго думал над тем, что делать с силой, которой владею. Почему она у меня, может быть, мне дал ее бог… Родители мне сначала не верили, потом, когда я им показал – испугались. Я подслушал однажды, как папа маме говорил, что меня надо изолировать. Они мне запретили дальше рисовать. Не разрешали учиться.

Ну конечно, именно бог дал тебе такие возможности, не иначе. Почему не дьявол, мальчик?

– Теперь я никому не верю. Я совсем один. И, в общем, я решил, что вырасту и стану самым главным. Президентом.

Не больше, ни меньше. А когда мне было столько же лет, сколько тебе, все мои одноклассники поголовно хотели быть космонавтами. Только я один сказал, что хочу быть слесарем, как папа. И все смеялись надо мной, потому что слесарь – это как-то приземленно или, как сейчас говорят, не престижно. Зато из меня вышел слесарь, а им не случилось полететь в космос. Кто из нас после этого прав?

– Вы, взрослые, постоянно врете и всего боитесь. Но я думаю, что президенту нужны верные люди, которые не будут его обманывать. Я в книжке читал, у древних викингов был такой обычай: за убитых родственников платили выкуп, виру. Я не могу вернуть вашего сына, но, может, я хоть так искупил бы свою вину?

А ведь он это серьезно говорит. Он вполне осознанно пытается купить меня, вынудить продать память о моем сыне, о моем Ленчике, за место у трона, которого надеется достичь.

Даже тогда, когда я почти уже поверил, мне нужно было что-то, чтобы я убедился окончательно. И я решился.

Однажды по радио в новостях сообщили, что знаменитый художник Анатолий Девяткин уезжает с персональной выставкой в областной центр. Лейтмотивом сообщения проводилась мысль о том, что настоящие гении рождаются только в провинции, в центре же все давным-давно куплены и проданы, нет свободного творчества, рисуют лишь на заказ или на потребу толпы. Но это меня уже не волновало.

Холодной октябрьской ночью, вооружившись отмычками (я же слесарь, все-таки) и фонариком, я проник в квартиру Толика. Его глуховатая тетка мирно спала, не ведая, что я расхаживаю по ее жилищу, тем более что у нее была своя комната. Оттуда периодически доносился сиплый храп, тетка беспокойно ворочалась, скрипели пружины старенькой кровати, а я рылся в папках, где Толик хранил свои наброски и небольшие рисунки.

Первые четыре папки не дали результатов. То, что лежало в них, наверное, заинтересовало бы специалистов или ценителей живописи, а, может, и мне понравилось бы – я хоть и слесарь, но иногда выбираюсь в театр или в музей… Тут я вспомнил, как ходил с Ленчиком, когда тому исполнилось пять, на бесплатный новогодний утренник в театре, и на меня нахлынула злость.

Лист за листом, ничего особенного. Просто рисунки. Никаких ужасных тайн, они совершенно не похожи на пресловутые скелеты в шкафу.

Я подумал, что, может быть, все-таки ошибаюсь? Что меня обманули?

Четыре папки – и ничего.

Оставалась пятая.

Я поднял коричневую потертую папку, перевязанную посеревшим от пыли шнурком. Стряхнул с нее пыль, а затем открыл.

С верхнего листа на меня смотрело лицо моего сына.

На следующем листе нарисован был Серега Касатонов, приятель Ленчика, один из тех, кто был тогда у злополучного кинотеатра «Победа» в тот роковой вечер, когда так некстати их дороги пересеклись с дорогой Толика Девяткина.

На следующем – еще один парень из их компании, имени я не знал, но мне запомнилась его прическа в панковском стиле.

Один за другим, перебирал я листы белого ватмана, покрытые то быстрыми карандашными набросками, то более тщательно выписанными акварельными эскизами. Да, эти рисунки принципиально отличались от тех, что были в других папках. Они были живыми, и это – не преувеличение и не фигура речи. Лица, что смотрели на меня, безмолвно звали на помощь. Сейчас мне трудно это объяснить, но той ночью, разглядывая в тусклом желтом свете фонарика изображенных на рисунках людей, я понимал, что отчетливо читалось в выражениях их лиц.

Страх.

И понимание вечного мучительного одиночества, бессмертия, граничащего с безумием.

Но в чем разница?

Почему те рисунки, что я видел в предыдущих четырех папках, были всего лишь безжизненными листами бумаги, а содержимое коричневой папки жило какой-то извращенной жизнью, созданной мановением руки юного гения?

Я принялся придирчиво рассматривать рисунки, подносить их ближе к глазам, вглядываться через стекла очков в черты лиц, некоторые из которых были мне знакомы.

Сначала я подумал, что, в лучших традициях фантастических романов или детских сказок, секрет может таиться в каких-нибудь особых красках или таинственной бумаге, что передаются по наследству в семье Толика. Однако, насколько я мог понять своим дилетантским взглядом, все, что я просматривал, нарисовано было на разной бумаге, порой попадался дорогой белый ватман, иногда – разлохмаченные по краям желтые листы дешевой бумаги для пишущих машинок, а некоторые лица запечатлены были на тетрадных листках в клеточку.

И догадка про волшебную краску не подтвердилась – обычный карандаш, мелок для рисования, шариковая ручка, акварель, гуашь… Что между ними общего? Значит, искать надо что-то другое.

И только тогда, когда я брел домой по тихим улочкам только-только просыпающегося воскресного города, разочарованный неудачей, ощущая себя полководцем, который выиграл сражение и неожиданно понял, что эта победа нисколько не приблизила его к выигрышу в войне, только в этот момент разгадка настигла меня. Я ведь даже слышал об этом по телевизору, в передаче, посвященной юным талантам – там юному художнику как раз задавали вопрос, почему он это делает. Вернее, почему не делает. Толик тогда как-то отшутился…

Я остановился на месте. Потер задумчиво пальцем переносицу.

Мне очень не понравилась та мысль, что пришла в голову. Но другого выхода я не видел.

Будет трудно, но я, наверное, смогу это сделать.

Однако прежде стоило поговорить с Толиком.

– Толя, ты это серьезно? Про президента?

На самом деле, меня не интересовал ответ. Медленно – медленно, незаметно я приближался к нему, стараясь отвлечь разговором.

Отобрать у него карандаш. А потом – нажать на курок. Выстрелить в безоружного. Именно так, потому что это – казнь, а не дуэль. Он совершил преступление и мне, честно говоря, плевать, что такого преступления в Уголовном кодексе не существует. Как ни крути, то, что он сделал – это убийство.

– Конечно, серьезно. Вы мне не верите? А я ведь, дядя Саша, не только с людьми так могу.

Боже, он ведь не то хвастается, не то пытается напугать меня, не то и одно, и другое сразу. И его можно понять, ведь невзрачный с виду пацан распоряжается чудовищными, запредельными для человеческого понимания илами.

– В любой момент докажу. Могу заставить дерево исчезнуть или дом, я пробовал, на окраине, там, где дома на снос. Нарисовал – хоп, и нету. Как и не было. И с чем-нибудь покрупнее могу попробовать. Разве не нужен стране такой президент?

– Даже не знаю, – задумчиво протянул я, делая еще один крошечный шажок.

Я встретился с ним в том самом парке, где раньше рисовала шаржи его мама. Осеннее блеклое солнце зацепилось за верхушки сосен, день неторопливо угасал, Толик собирался домой. Он тоже подрабатывал быстрыми портретиками. Конечно, администрация поддерживала талантливого паренька, выделила ему квартиру, платила стипендию, но постоянно хочется большего. А портреты у мальчика получились отменные, горожане охотно платили за то, что Толик их рисовал.

Я сел рядом с ним на покосившуюся скамейку, Толик встрепенулся, прекратил складывать свои вещи в большую черную сумку.

– Вам портрет? – спросил он. – Я, вообще-то, уходить собирался.

– Да нет. Мне бы поговорить. Меня зовут Александр Игоревич, можешь звать меня дядя Саша. Я – отец Лени Бутакова.

Поклясться могу, Толик вздрогнул. Едва заметно, совсем чуть-чуть, но я это заметил.

– Я ничего не знаю, – он безразлично пожал плечами. – К нам в школу из милиции приходили, спрашивали – не видели ли мы кого, каких-нибудь незнакомцев. Все сказали, что не видели, и я не видел.