Алексей Гравицкий – Чикатило. Зверь в клетке (страница 55)

Неизвестно сколько еще продолжалось бы это нервное перекладывание канцелярских принадлежностей, но вдруг щелкнул дверной замок и два милиционера ввели в кабинет Чикатило.

Витвицкий мгновенно забыл о волнении и неуверенности. Он впервые видел Чикатило. Смотрел на него изучающе, отмечая, как тот идет, как сутулится, как садится, как смотрит, как кривит рот, — ловил каждое движение. И каждое движение добавляло Виталию Иннокентьевичу уверенности. Человек перед ним был непрост, хоть и казался совершенно обыкновенным, не внушал опасений. Более того, с каждым его движением капитан утверждался в мысли, что это их преступник.

— Чикатило Андрей Романович, — сказал спокойно.

— Вы же знаете, — отозвался тот. — Уже сто раз допросили.

— Это не допрос, скорее беседа, — произнес Витвицкий любимую фразу Некрасова и почувствовал, что прозвучало неестественно, примерно как блокнот на коленях.

— Я уже сказал вам все. Я не понимаю, почему я здесь, — заговорил между тем человек напротив. — Это какая-то нелепость. Глупость какая-то.

Фаина опустила на стол фотографию. Пальцы ее дрожали.

Пугающе мягкий майор Олег Николаевич молча достал из папки второе фото с другим изувеченным трупом, опустил на стол поверх первого. Затем третье, четвертое, пятое…

На столе перед Фаиной медленно, словно в кошмарном сне, складывалась жуткая мозаика из изувеченных человеческих тел.

Она хотела сказать что-то, спросить, но слова застряли где-то глубоко, и Фаина лишь в ужасе прикрыла рот ладонью.

— А ваша жена, сын — они тоже считают, что это глупость? — спрашивал между тем Витвицкий.

— При чем здесь моя семья? — рассердился вдруг Чикатило. — Оставьте. Они и без вас настрадались. Мы уже переезжали один раз, меняли всю жизнь. Только потому, что меня подставили. Сказали, что аккумулятор украл. А я никогда ничего такого не делал. Я честный человек. Честный труженик.

— Вы любите свою семью? — Витвицкий словно не заметил раздражения.

— Не понимаю, какое это имеет отношение?..

— Я же сказал, я не следователь, — иначе повернул фразу учителя капитан. — Я психолог. И у нас не допрос, а беседа. Как зовут вашу жену?

— Феодосия, — голос Чикатило зазвучал мягче: не то воспоминание о жене его успокоило, не то изображал примерного семьянина. — Фенечка я ее всегда звал. Фиалочка. И дарил цветы фиалки всегда и духи «Фиалка»…

— Вы с ней не говорили после задержания? — поинтересовался Витвицкий. — Что она обо всем этом думает?

— Дома поговорю, когда отпустят.

В этой реплике было столько уверенности, что казалось невозможным усомниться в высказанной мысли. Но Виталий Иннокентьевич все же позволил себе сомнение:

— А если не отпустят?

Чикатило поднял взгляд на Витвицкого, будто собираясь ответить, но ничего не сказал. Открылась дверь, в кабинет заглянул Горюнов.

Витвицкий едва заметно кивнул майору, тот отступил.

— Прошу вас, Феодосия Семеновна, — прозвучал из темноты коридора его голос, и в кабинет шагнула Фаина.

Она остановилась, глядя на Чикатило. Тот тоже смотрел на жену, и во взгляде его появилось что-то новое. В глазах Фаины стояли слезы, было видно, что фотографии произвели на нее впечатление.

— Андрей?.. — очень тихо произнесла она, и в голосе ее прозвучала такая боль, что Витвицкому сразу стало ясно — она поверила.

Чикатило привстал навстречу жене, та в ужасе отступила. Тогда задержанный опустился на стул, сжался, пряча взгляд, и заерзал, словно желая забиться в угол.

1992 год

— Я мечтал о постоянной работе на одном месте. Жить в деревне, иметь побольше детей. Моя трагедия в том, что я не выдержал современных перегрузок городской цивилизации. Надо было раньше жениться, поселиться в деревне, трудиться без командировок. Отрыв от семьи привел к тому, что я одичал. Постоянство в семье, в труде — это облагораживает.

Чикатило был теперь заметно напряжен, взгляд его будто прилип к кулону-лезвию. Тихо шурша, крутил кассету диктофон.

— Вы сказали «одичал», — отметила журналистка. — Это что значит?

Чикатило не ответил. Взгляд его остекленел, он неотрывно смотрел на вырез кофточки. Кассета закончилась. Диктофон щелкнул, наступила мертвая тишина.

— Сумели бы вы изменить свою жизнь, если бы удалось вернуться в прошлое, лет на двадцать назад? — сменила тему девушка.

Пытаясь уйти от неловкости, она встала и наклонилась за диктофоном. Но вышло только хуже. Кулон покачивался в вырезе на фоне груди… Чикатило сглотнул.

— Уходите, — сказал мгновенно осипшим голосом.

— Андрей Романович, последний вопрос, — поторопилась журналистка.

— Уходите! — повторил Чикатило негромко, но страшно.

— Все. Интервью закончено, — поспешил вмешаться стоявший у двери начальник СИЗО.

Журналистка бросила на него расстроенный взгляд, но спорить не решилась, забрала диктофон и пошла на выход. Уже у дверей обернулась, кинув прощальный взгляд на осужденного. Чикатило сидел, сжавшись, он словно уменьшился в размерах. Сейчас он выглядел жалко.

— Андрей Романович, если вы не виноваты, — не сдержалась девушка, — правда не виноваты, вам нужно в прессу обращаться. У нас сейчас гласность и демократия, свободная пресса больше влияния имеет, чем продажные судьи.

Чикатило не ответил. Зато начальник СИЗО уже без церемоний взял журналистку под руку и вывел из комнаты.

Витвицкий говорил с Чикатило уже почти два часа. Присутствие кого бы то ни было из сотрудников угрозыска при этом разговоре не допускалось, это было важным условием. Потому оставалось только набраться терпения и верить, что у капитана все получится. Ожидание давалось нелегко и действовало на нервы.

Горюнов стоял возле входа и напряженно курил, когда задумчивый Витвицкий вышел из здания УВД. Майор поглядел на психолога, тот замедлил шаг, остановился и отрицательно покачал головой.

— Совсем ничего? — спросил Олег Николаевич, хотя и так все было понятно.

— Ничего.

— Да, подвел ты нас всех, Виталий Иннокентьевич.

Витвицкий смолчал, он был расстроен, кажется, больше майора.

— Пойду Брагина «обрадую», — сказал Горюнов и с досадой щелчком отбросил окурок.

— Подождите, — остановил его капитан. — Есть еще одна мысль…

1993 год

Чикатило метался по камере как загнанный зверь. Смотрел на лампу, и воображаемая петля то и дело возникала в воздухе, прямо под тускло горящей стеклянной колбой. В какой-то момент Чикатило даже искривил лицо, словно собирался заплакать, но вместо этого уселся на нары, взял лист бумаги, карандаш, и принялся писать, тщательно выводя буквы:

«Письмо Андрея Чикатило в газету „Аргументы и факты“».

Меня обвиняют, что я сорвал суд, что я затянул процесс. Это с больной головы на здоровую. Находясь в клетке-карцере, я мог сорвать и затянуть при одном-единственном условии — остановить свое сердце, больное аритмией, — если бы я был йог. А других путей нет — судья не дал мне веревки и кормит меня насильно, несмотря на объявленные мной голодовки. Я просил постоянно помочь мне заглушить головные боли — у меня черепное давление в затылке и висках, — вызвать психиатра из больницы, где я лечился, чтобы сделал мне укол, успокаивающий навсегда.

Чикатило оторвался от листа, посмотрел на лампу. Петля исчезла, растаяла в воздухе. Чикатило улыбнулся, снова принялся за письмо.

Судья сделал все, чтобы сорвать суд и затянуть процесс. Не запросил мои документы и не вызвал врачей из психбольницы, несмотря на требования адвоката. Не пригласил свидетелей — из четырехсот только сто явились, а от защиты не разрешил ни одного свидетеля. Судья старательно опекал лжесвидетелей, предварительно загоняя меня в карцер, боялся разоблачения, чтобы я не сказал правду, и вообще не выводил меня из карцера в суд, несмотря на требования адвоката показать меня лжесвидетелям. Меня блокировали, оторвали от руководства моей партии, от партизанского штаба.

Меня дрессировали, как артиста-обезьяну, перед аудиовидеозаписями, перед опознанием по фото, диктовали мои якобы «собственноручные записи». Понятые могут сделать великую сенсацию, рассказать, как мои карманы перед выездами заполнялись схемами, описаниями, репетировали каждую запись. Историю трупа на шахтинском кладбище могут раскрыть люди, которые ухаживают за соседними могилами. Есть много чудовищных, несовместимых по времени и фактам эпизодов. Поэтому судья затирает эти дела, боится разоблачения, стремится быстрее убить маньяка-одиночку.

У меня не хватило мудрости. Надо было смириться с участью несчастного, униженного ягненка, импотента-инвалида. Таков мой рок, моя судьба — от порчи, от сглаза, от злых людей, от человеконенавистнической системы геноцида народов. Надо было еще усерднее молиться и изучать наследие Сергия Радонежского, Марины Цветаевой, а я был заражен — изучал пятьдесят пять томов Ленина.

Маша Распутина поет: «Отпустите меня в Гималаи насовсем, а не то я завою, залаю и кого-нибудь съем». Меня травили, морили голодом, холодом, облучали, пытали, казнили, унижали, издевались — в результате этого преследования я не выдержал и обосрался, и теперь меня же за это выставили на посмешище и поругание. Писатель Агата Кристи предлагает злодеев-маньяков ссылать на дикие, необитаемые острова. Я прошу сослать меня, как Наполеона, погубившего миллионы жизней, на остров — необитаемую вулканическую скалу Северно-Курильской гряды или к тиграм уссурийской тайги. На диком островке я буду питаться мхом и божьей росой, как в детстве питался крапивой и бурьяном, и выжил в голодуху, которую организовали большевики. А нашу пшеницу гнали по Мировому океану папуасам для торжества всемирного большевистского рабства.