Алексей Гравицкий – Чикатило. Зверь в клетке (страница 54)

В кабинете за длинным столом сидели все участники двух групп. Во главе стола между Ковалевым и Брагиным восседал полковник Кесаев. Человека, курировавшего дело из Москвы, прежде непосредственно возглавлявшего межведомственную группу, давно не видели в Ростове.

— Дело Ростовского потрошителя можно считать практически законченным, — голос Тимура Руслановича звучал торжественно. — Расследование велось более десяти лет, и много раз совершались ошибки, но я бы хотел сегодня обратить внимание на цифры. А цифры, товарищи, впечатляющие.

Кесаев подтянул к себе распечатку. Брагин гордо приосанивается, будто все успехи, на которые хотело обратить внимание начальство, были его личным достижением.

— За время операции «Лесополоса» на причастность к серии убийств было проверено более двухсот тысяч человек, — говорил, поглядывая в бумаги, Кесаев. — Было раскрыто тысяча шестьдесят два преступления, включая девяносто пять убийств, двести сорок пять изнасилований, сто сорок случаев нанесения тяжких телесных повреждений и шестьсот других преступлений. Была собрана информация на сорок восемь тысяч человек с сексуальными отклонениями. Пять тысяч восемьсот сорок пять человек поставлены на специальный учет.

Он отложил бумагу. Обвел взглядом присутствующих.

— Полагаю, что ни разу не покривлю душой, если скажу, что мы все работали не зря, и отмечу заслуги полковников Ковалева и Брагина.

Брагин самодовольно улыбнулся. Кесаев требовательно поглядел на Ковалева.

— А что по преступнику, Александр Семенович?

— Работаем, Тимур Русланович, — сдержанно отозвался полковник.

— К сожалению, товарищ полковник, на местах не все еще перестроились, потому возникают определенные трудности, — поспешил объясниться Брагин. — Но можете смело доложить в Москву, что скоро мы дадим результат.

Из кабинета офицеры выходили хмурыми. Московское начальство, конечно, похвалило и оценило личные заслуги, вот только повода для радости не было. Брагин вышел следом за Ковалевым. Они оба были мрачны.

— Поздравляю вас, Виктор Петрович, — поддел Ковалев московского коллегу.

— С чем? — не понял Брагин.

— С цифрами. Цифры внушительные. Как там нынче принято говорить: энергию перестройки в практический результат?

— Вот только результатов у вас нет, — мрачно заметил Брагин. — Прямые улики отсутствуют, и показаний этот ваш Чикатило не дает.

— Да хватит уже, полковник, — рассердился Ковалев. — «У вас», «ваш». Он такой же мой, как и твой. И отсутствие прямых улик и результатов — наше общее. И если Чикатило этот показаний в установленный законодательством срок не даст, мы его будем вынуждены отпустить. Так что либо-либо. Либо у нас появятся реальные поводы для обвинения, либо мы его отпустим. — Он понизил голос, чтобы слышал только Брагин. — А если мы его отпустим, головы полетят. И твоя — первая, как бы ты ни увиливал и задницу свою ни прикрывал. Орать и пиздюлей раздавать начальство наше умеет не хуже, чем по головке гладить. Уж ты мне поверь.

— К чему клонишь?

— Без психолога нам кранты, — без обиняков врезал Ковалев.

Брагин поджал губы. Мысль была понятна, но категорически ему не нравилась.

— Хватит дурить, Брагин, — надавил полковник. — Личные обиды не стоят того, чтобы провалить дело.

Горюнов заявился к Витвицкому в то время, в какое обычных посетителей к живущим в гостиницах уже не пускают. Впрочем, Олега Николаевича гостиничные правила волновали не сильно. Мельком показанное удостоверение в мгновение сделало администратора сговорчивым и добродушным.

Капитан его визиту удивился не слишком. Куда больше Виталия Иннокентьевича впечатлили последние новости. А их Горюнов вывалил, не стесняясь.

Теперь мужчины сидели за столом. Между ними стояла початая бутылка. Майор привычно грел в руке стакан с коньяком, а непьющий Витвицкий молча слушал рассказ о том, как движется дело.

— …В общем, он молчит, и если не заговорит, то все развалится к чертовой бабушке, — закончил рассказ Горюнов. — Придется выпускать.

— А есть уверенность, что это он? — задумчиво поинтересовался Виталий Иннокентьевич.

— Уверенность есть, доказательств нет. — Майор легко вертел стакан в руке, но в этом действии чувствовалось напряжение. — И потом, что ты предлагаешь сделать, чтобы удостовериться? Отпустить его и подождать, пока он еще кого-то убьет?

Он одним глотком влил в себя коньяк, со стуком поставил стакан.

— Извини, — сказал спокойнее, взяв себя в руки. — Все на нервах последние дни.

— Чтобы быть уверенным в том, что это он, я должен с ним поговорить, — Витвицкий задумался, словно что-то оценивая. — Сам.

— Поговоришь, — пообещал Горюнов. — Только учти, с ним уже столько наговорили, что на лишнюю болтовню у нас времени нет. Так что готовься к разведке боем. Есть мысли, как его расшевелить?

— Я бы попробовал через семейные ценности, — оживился психолог. — Жестокие люди часто сентиментальны.

— Ну да, «чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак», — кивнул майор. — Гитлер, кажется, сказал.

— Не совсем, — педантично уточнил Витвицкий. — Гитлеру эту фразу приписывают, как и некоторым другим. Это сказала Мари де Рабютен-Шанталь, баронесса де Севинье, французская писательница семнадцатого века. Но речь не об этом.

— Все же ты невыносимый зануда, Виталий Иннокентьевич, — усмехнулся Горюнов и поднялся из-за стола. — Завтра утром ждем тебя в Управлении. Не провожай.

Майор уверенно прошагал к двери. Витвицкий поколебался, но все же решился, окликнул:

— Олег… Николаевич.

Тот обернулся уже от двери.

— А Ирина… — смущенно проговорил Витвицкий, злясь на себя из-за этого смущения, — старший лейтенант Овсянникова… Она после больницы в Управлении не появлялась?

На лице майора едва ли не впервые появилось сочувствие:

— Заходила один раз. То ли рапорт подать, то ли заявление на отпуск, я так и не понял… — Он вдруг непривычно замялся и спросил как-то совсем уж по-свойски, по-дружески: — Ты извини, что лезу, а у вас с ней всё?

Витвицкий не ответил, только посмотрел на Горюнова грустными глазами и пожал плечами.

1992 год

Четкие образы из глубин памяти шли уже неостановимым валом, и отвести взгляд от выреза на кофточке и кулона в виде лезвия на груди было невозможно. Кулон касался кожи и притягивал взгляд. Чикатило облизнул и без того влажные губы.

— Мы с женой воспитали двоих детей, — говорил он хрипловато. — Они труженики, скромные. Мы их не баловали, мы с женой работали сорок лет на благо Родины, не жили в роскоши и детям привили уважение к честному труду.

— К каким людям вы испытываете особую признательность? — спросила журналистка.

— К жене. Я люблю ее, уважаю. Признателен за то, что она терпела мое половое бессилие: фактически у нас не было полноценных половых актов, а только имитация.

Рука Чикатило привычно потянулась к карману за платочком, но в тюремной робе не было ни платочка, ни карманов. Чикатило опомнился, поспешно отвел руку.

— И она страдала из-за этого, из-за моего характера и беспомощности. И защищала, когда меня травили на работе.

— А близкие друзья у вас были?

— Нет, близкого друга не было, — покачал головой осужденный. — Я сам в мечтах, в фантазиях. В обидах от несправедливости.

Он снова потянулся к несуществующему карману, но спохватился и за неимением платочка вытер влажные губы рукой.

Фаина сидела напряженная, настороженно оглядывалась по сторонам. В кабинете она чувствовала себя неуверенно, несмотря на мягкое понимающее выражение на лице сидящего перед ней майора. Олег Николаевич, кажется, так он представился.

— Зачем вы меня вызвали? Я же уже все вам рассказала… Когда же все это закончится?

Фаина держалась, но видно было, что она расстроена и напугана.

— Скоро, — пообещал Горюнов. — Я, Феодосия Семеновна, вас пригласил не для вопросов.

Он подвинул к себе папку, не спеша развязал тесемки.

— Я вам кое-что показать хочу, — сказал так же мягко, как смотрел.

Майор не пугал, напротив, был максимально вежлив, но эта вежливость устрашала сильнее, чем если бы он сейчас на нее накричал.

Горюнов открыл папку, достал фотографию и положил перед Фаиной. Та подалась вперед и тут же резко отшатнулась. На фотографии был запечатлен истерзанный детский труп. Такие кадры могли быть сделаны где-нибудь в Освенциме.

— Посмотрите-посмотрите, — мягко сказал майор.

Фаина сделала над собой усилие, медленно протянула руку и взяла фотографию, посмотрела на жуткое, дикое, совершенно противоестественное изображение. Пальцы женщины задрожали, фотография подергивалась, словно живая.

В это же самое время за столом в пустом соседнем кабинете устраивался Витвицкий. Сейчас, находясь наедине с самим собой, Виталий Иннокентьевич заметно волновался. Он выложил на стол блокнот, аккуратно положил рядом ручку. Затем внимательно посмотрел на пустой стул перед собой, словно пытаясь увидеть на нем собеседника.

Капитан увидел этого человека в деталях. Воображаемый собеседник был спокойным и уверенным, точно как рассказывал Горюнов, и с усмешкой смотрел на блокнот на столе. Представив себе эту усмешку, Виталий спустил блокнот под стол, положив его на колени, как это обыкновенно делал Некрасов, взял ручку наизготовку и снова посмотрел на пустой стул перед собой.

Воображаемый собеседник все так же ухмылялся, словно это он был психолог и видел Виталия насквозь. Злясь на себя, Витвицкий вовсе убрал блокнот с ручкой.