Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 7)

— Ты как хочешь, — раздраженно протянул Дмитрий Михайлович, — но я должен доложить в контрразведку Шитову. Пусть он тоже разберется, что делать с этим твоим перекованным.

— Конечно, — согласился Коротков, — обязательно надо. Только должны же мы и доверять. Ради чего тогда воспитываем. Ну, я пошел, Дмитрий Михайлович.

— Иди, — разрешил, не в тон барабаня ладонью по столу. Крикнул вслед:

— Так не нужен Семиков?

— Нет, справимся. Вот если на элеватор поедем, то возьмем.

Он быстро вышел и немного погодя, лежа на бетонном полу в тире, стрелял из нагана по мишени. После этого заглянул в общежитие милиционеров. Здесь было полутемно, сыро от толстых старинных стен здания. На полу валялись окурки, воняло портянками. Тумбочки нараспашку раскрыты. На койках спали те, кто собирался в ночную смену, другие отдыхали, больше лежа, дымя нещадно папиросами. Коротков сделал замечание за беспорядки. Один из милиционеров виновато сказал:

— Уборщицы нет. Сами же просто не успеваем, товарищ старший оперуполномоченный. Только что пришли, а через пять минут выезд на территорию завода. Сообщили, что там подозрительные люди прячутся в развалинах. Дом после бомбежки, стены одни да подвалы. Вот вроде в них кто-то костерки жжет.

Коротков смягчился. Глядя в усталое лицо милиционера, подумал, что и милиционерам тоже достается. Трудно на фронте, тяжело на заводах, где сейчас вытачивают мины для минометов, но трудно и милиции. День и ночь на ногах. Три-четыре часа для сна, кой-как, урывками.

— И все же, — попросил он, — надо чистоту содержать. Назначайте дежурного на каждый день.

— Хорошо, товарищ старший оперуполномоченный, — щелкнул каблуками милиционер.

Коротков спустился по каменной лестнице на улицу. Далеко над городом носились лучи прожекторов, и в их щупальцах тучи казались фиолетово-лиловыми. Он прижался к углу дома, внимательно разглядывая эти сполохи. Было ощущение, что там где-то идет волна самолетов с крестами. Казалось, что вот сейчас тишина разорвется яростным лаем зениток, ударят пулеметы. Завоют сирены, помчатся по улицам пожарные машины, машины скорой помощи...

В толпе людей, быстро идущих по тротуару, послышался чей-то голос:

— Скоро город пустой будет.

Коротков даже вздрогнул. Кто такой? Там война, там гибнут. Он шатнулся было следом за ними, но остановился. Задержать, а за что? За паникерство?

Шаги людей по тротуару звучали все звонче, и он понял, что начинает морозить к ночи. Ну что же, вторая половина октября. Идя следом за черными фигурами горожан, возвращавшихся с заводов, из контор, он привычно прикинул тот маршрут, каким пойдет после ужина по городу. Прежде всего надо зайти к фельдшеру Соломатину. Выяснилось, что он дает липовые больничные листы. Видимо, за взятки. Потом проверит владельцев лодок. Самое время: люди будут дома после работы.

Возле вокзальных путей сновали красноармейцы, грузили на платформы какое-то снаряжение. Он спросил одного бездумно:

— На фронт, ребята?

Красноармеец, бегущий мимо с охапкой поленьев, не отозвался. «Секреты, — подумал Коротков. — Мало ли кто спрашивает? Может быть, враг».

В своей комнате, сняв плащ, бросив его на вешалку, повесив рядом шестиклинку-кепку, он даже ругнул себя: «За такие вопросы мог попасть ты в историю, Коротков. Свели бы к патрулю красноармейцы, к коменданту... Заставили бы ждать, пока проверяли документы. Сам ты учишь людей осторожности, бдительности, а тут...»

Он сходил на кухню, вымылся там. В комнате вытерся вафельным полотенцем, даже застукали зубы от холода. В стекла дуло, и они подрагивали. Надо бы истопить печь, чернеющую в глубине комнаты, но идти в сарайку за дровами не захотелось. Он снова прошел на кухню, теперь с чайником, нагрел его на своем примусе, стоявшем в ряду с соседскими примусами. В комнате достал из стола кусок сала, кусочек сахару, горбушку хлеба — все, что дали по казарменному пайку еще вчера в милицейской столовой. Отрезав сала, положил на язык. Оно вытаяло, как восковая свеча на огне. Стал пить кипяток, прикусывая сахар. А попив, задремал здесь же, за столом, возле остывающего быстро чайника. Сквозь радужные проблески полусна ему стали чудиться лица Аси, Никиты. Вроде был он и сейчас в этом старом бревенчатом доме, напротив клуба, у оврага. На столе шумит самовар, и угли под его стальным животом моргают зазывно. В кипящей воде под крышкой ожерельем яйца, и снует бесшумно по комнате Ася — голые по локоть руки, на локтях ямочки, торопливые и бесшумные движения пальцев; взгляд на него мимолетный — ласкающий, радостный...

Он очнулся, допил холодный уже кипяток. Включил репродуктор — черную хрипящую воронку. Передавали очередное сообщение Совинформбюро. Последняя сводка о боях на Вяземском направлении. Потери немцев — в танках, в самолетах, в пехоте. Потери немцев, которые опять потеснили наши части. Потеснили — это, конечно, было не то слово. Они не потеснили — они прошли уже треть России.

Выключил радио и быстро оделся. В коридоре встретилась Нюся — дочь соседа, деповского слесаря Агафонова, работавшего сейчас под Тихвином в восстановительной бригаде. Невысокого роста, коренастая, быстрая всегда, с восторженными глазами и ахающая даже от пустяков, знающая все события в городе и на железной дороге. Она работала парикмахершей на вокзале. Как-то еще весной в кухне при соседе-старике, бывшем сцепщике вагонов, взяла из рук Короткова расческу и сказала:

— Дайте-ка, я вам по всем правилам уложу.

И, встав на цыпочки, стала расчесывать быстрыми взмахами, умело, привычно, как это делала она каждый день клиентам в парикмахерской на вокзале. И, глядя тогда на ее покрасневшие щеки, на мечтательную дымку в глазах, ощущая на своих щеках трепет ее пальцев, он понял, что девушке он, Коротков, не безразличен.

Он поблагодарил ее, погладил руку. И больше ни разу с тех пор не заговаривал с ней, может, потому, что редко бывал дома вечерами — больше поздно ночью. Услышав ее голос на кухне, старался не выходить, слыша ее шаги на лестнице снизу — уходил в комнату, боясь встречи. Сейчас столкнулся с ней в коридоре, и она, встав поперек дороги, вдруг спросила:

— Что будет, Петр Гаврилович?

Он растерялся и так же растерянно спросил:

— Это что вы, Нюсенька, имеете в виду?

— Будут город оборонять? Или же оставят его без боя? А мы тогда как?

— Все скоро выяснится, — ответил он ей, положив руку на плечо, добавил:

— Не тревожьтесь. Сейчас я видел одного фронтовика. Он был под Калинином. Говорит, идут большие резервы в Москву из Сибири. Вот тогда бойцы остановят немцев. И не только остановят, но и погонят назад в Германию.

Она улыбнулась и, низко опустив голову, шагнула в кухню. Наверное, то, что сказал ей Коротков, и сама знала. Ведь окна парикмахерской на вокзале, где работала, выходят на пути. Не могла она не заметить те эшелоны, которые шли сейчас один за другим из глубины России по направлению к Москве.

Глава вторая

1.

Дело это Буренкову было хорошо известно. Он выдавал путейским рабочим, больше пожилым женщинам, лопаты, кирки, метлы, керосин для ламп, фитили, накладки, болты. Когда народ расходился, начинал связывать разметанные метлы, чинить поломанные лопаты. Занимаясь делом, слушал стук колес проходящих составов. Иногда выходил на рельсы глянуть на этот железный поток, льющийся мимо с грохотом и водопадным гулом. Составы шли от Москвы, от Ленинграда — с ранеными, беженцами, к Москве и Ленинграду — с войском. Из теплушек глядели бойцы, с платформ торчали дула орудий, угадывались силуэты танков, укрытых брезентом.

Днем он обедал в движенческой столовой. В конце дня принимал инструмент от рабочих и перед закрытием кладовки прикидывал, с чего надо будет начинать завтрашний день.

В темноте уже шел домой булыжной мостовой — мимо пожарной каланчи, по скверу, возле городской больницы. Потом плыл на «Контролере» и на другой стороне Волги жвакал хромовыми сапогами липкую осеннюю грязь. К дому подходил, держась погнутых заборов, потому как всю середину улицы размяли гусеницы танкеток.

Дом, в котором он теперь жил, навис над улицей огромной и уродливой крышей. Был дом гулок от стука шагов, подобно пустому бочонку, пропах отхожим местом и дымом угля. Через узкий коридор Буренков выходил в кухню, в которой, как крепостная башня, высилась высокая, черная от копоти печь и темнели двери в комнаты соседей. Он открывал одну из них, самую крайнюю, входил в темноту, зажигал свет. Раздевшись, на керосинке грел чайник, пил кипяток с хлебом, посыпанным прожаренной коричневой солью. Потом ложился на кровать, шаткую и повизгивающую сеткой.

Он лежал и смотрел, как медленным пламенем горит керосинка, жарко грея эту маленькую, в три шага, комнатку. Печь топить было поздно, да и дров мало наготовил муж сестры. Он видел его, когда приезжал побывать сюда год назад. Большой, угрюмый и неприветливый. Он был тогда инструктором в военкомате. За столом при непрошеном госте сидел молча, пил и ел так спешно, что давился. Теперь он находился на фронте, а кем — соседки не знали. Его Буренков не жалел бы, вот сестру было жаль. Плыла сейчас куда-то в барже — по туманной реке, в слезах, в бессоннице, среди такой людской толчеи. Для нее эта квартирка в три шага — теперь рай. А в раю этом — брат ее. Не очень тоже любила она его. Там еще, в Чухломе, когда он прибыл по этапу с высланными, увидев его на пороге своего дома, обмерла и, помнится, сказать слова не могла. Была еще тогда не замужем, одна, а все равно пугалась, неприкрыто боялась. И потому ушел он в ночлежный дом, к высланным. И воровал на базаре, и пил, и бродил по улицам, к ней не заходил, и она его не звала. Рада была бы — сгори он в вине или захлебнись кровью от ножа дружка блатного по этапу. Может, еще потому, что ухаживал за ней этот инструктор — ее будущий муж.