Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 6)
— Но, может, эта лодка никакого отношения к мануфактуре не имеет, — вдруг сказал Гладышев то, что думал и Коротков.
Коротков пожал плечами:
— Вполне возможно. Тогда останется еще одна версия, но проверенная...
6.
Скрежет лопат в противотанковом рву напоминал шум леса при сильном ветре. Голоса почти не слышались. Народ — больше пареньки, девчата. Коротков спрыгнул в ров, перешел и поднялся из него, вышел к реке, к пристани. Пароход «Контролер», точно только его и ждал, сразу отвалил от берега.
Волга была темна от низких туч и раскачивалась, как на качелях, и пароходик раскачивался, плюхался шумно носом, а то оседал глубоко кормой, подвывал вдруг гудком, как от испуга. Лица пассажиров, тесно набившихся в каюту, были тоже темны и казались неживыми. Коротков смотрел на них исподтишка, так, чтобы никто не заметил этого пристального взгляда. Сейчас, в войну, люди стали пугаться пристальных взглядов. Да и верно — что это за человек, который смотрит на тебя так внимательно. Может, он враг, пробравшийся в город?
Эта вот сухая женщина с корзиной, покрытой рядном. О чем она думает, засунув руки в рукава плюшевого жакета? Или этот паренек в шинели ремесленника? Или та вот девочка, укутанная материным, видимо, широким кашемировым платком? Об отце? Отец, может, под Можайском уже или же на Мариупольском направлении отходит с боями, как сообщило Совинформбюро. Или вот так же, качаясь, идет в неведомых водах навстречу железному грохоту дальнобойных орудий? А эти две девушки в фуфайках, прижавшиеся друг к другу? Ров, видимо, копали. Этот вот старик в железнодорожной куртке? Может быть, машинист. Рабочий в спецовке, от которой резко пахнет льняным маслом — ясно: с льнозавода.
Шлепала вода о днище парохода, чавкали машины в трюме, и оттуда, сквозь перегородку, доносило печным жаром. В окне виднелась громада маслозавода, трубы — как вскинутые вверх орудия, и дымы над ними — точно после улетевших в небо тяжелых снарядов. Гулко дрожала перегородка, и Коротков прижался к ней — тело тоже задрожало ознобно. Он поднялся, вышел на палубу. Гудок вскрикивал — в лицо из трубы брызгало горячими каплями, как будто откашливался кто-то огромный, несущийся вот так, с плеском, по воде.
Пристань подпрыгивала на бурных волнах. Она мягко приняла легкий пароход, попищала шпангоутами. Коротков втиснулся в толпу возле трапа, сошел на берег. Поднялся по булыжной мостовой в город, пройдя несколько домов, остановился возле редакции городской газеты. Он вспомнил о редакторе, пожилом высоком и худощавом человеке, всегда в пальто, накинутом на плечах, всегда подбивающего пальцем очки на носу, н решил зайти, тем более что было дело к нему. В редакции стояла тишина — лишь в кабинете редактора слышались голоса. Он вошел и увидел его с папиросой в руке и сейчас в пальто на плечах. На диване сидел, вытянув ноги в солдатских сапогах, одетый в военное обмундирование, совсем паренек, похожий скорее на ремесленника.
— Ага, Петр Гаврилович, — проговорил редактор, подымаясь из-за стола. Рука у него была суха, крепка и странно вздрагивала, как вздрагивала только что перегородка на пароходе. — Познакомься: это Миша Васильев, наш бывший корреспондент, он только что с фронта. На побывке два дня. За боевой подвиг.
Коротков пожал руку пареньку, привставшему быстро, как перед командиром. Лицо небольшое, темное, обветренное, в скулах ожесточенность, губы сжаты, глаза спокойные и какие-то даже равнодушные.
— Он получил орден Красной Звезды под Калинином. Парашютистов немецких брали в облаву.
— Вот как — уже под Калинином. А в сводках про этот город еще не говорили. О направлении только.
— На подходе к Калинину, — проговорил Миша, присаживаясь снова и вытягивая ноги. — Километров за пятьдесят, не больше. Пятьдесят километров танкам пройти за день.
— Так что же? — глядя на Короткова, спросил тревожно редактор. — Выходит, и наш город скоро вступит в бой, Петр Гаврилович?
— До этого еще далеко, — ответил Коротков, присаживаясь к столу. Спрашивать бывшего корреспондента газеты ему почему-то не захотелось. Понятно было и так, что немцы обходят Москву. Калинин... Это значит — отрезать Ленинград от Москвы и отрезать столицу от всей страны. А коль и впрямь отрежут — то их город останется в открытом поле, грудью в грудь. Как он выдержит ту лавину танков, самолетов?
— Что же это? — спросил он Мишу, — все назад да назад.
— Ничего, — ответил строго паренек. — Резервы идут большие с востока, говорили нам. Бои будут под Москвой. В Москву они не войдут. Остановим...
Короткова поразили эти слова: такой юный, совсем мальчишка, а слова какие — им, двум взрослым мужчинам. Он уже набрался мужества там, в бою с парашютистами. Он уже — храбрый солдат. Коротков улыбнулся:
— Мы тоже уверены в этом.
Он взял в руки свежий, пахнущий типографской краской, номер городской газеты, пробежал глазами по строчкам. Чего только не творилось в мире! На Украине бои, бои у Тулы уже, и у Мурманска, и под Ленинградом. А в Африке есть город Тобрук, и от этого города англичане теснят фашистские войска Роммеля. Над Лондоном воздушные бои, каждый день пять-десять сбитых немецких бомбардировщиков...
— Я вот зачем пришел, — сказал, отложив газету. — Растет спекуляция. Незаметно, но растет. Надо бы статью о наказаниях. Демьянов поручил написать, но, понимаете, нет времени. Пусть ваши ребята возьмутся. Материал я дам. Может, придут ко мне в горотдел?
— Да и не надо приходить, — сказал редактор, поправляя очки, — я сам возьмусь за это. Завтра позвоню с утра, часов в девять. Вы будете на своем месте?
— Постараюсь...
Коротков встал, пожал руки редактору и Мише.
— Когда назад?
— Сегодня ночью, придают нас к истребительному батальону. Куда вот пошлют, пока неизвестно.
— Ну, счастливо тебе там.
Коротков потоптался — ему стало неловко и даже как-то противно: такой вот мальчик защищает его, Короткова. Совсем мальчик — вздрагивающие губы, точно собирался заплакать, и в глазах какая-то напряженность. Как будто хотел что-то сказать.
— Вернешься опять в газету? — спросил вдруг Коротков его.
— Я ведь внештатным был.
— Возьмем, возьмем в штат, — торопливо и веселым голосом проговорил редактор. — У него спортивные материалы хорошо шли. Про футбол, про бокс, борьбу... Сам он спортсмен, бегун был...
— Да, вот именно что был, — задумчиво и как-то значительно произнес Миша.
Коротков быстро вышел. Ему все виделся этот бывший корреспондент, его напряженные глаза, его жесткие скулы. Вот она, война, — от мала до велика. Но мальчик-то уходит в бой, а они на военные занятия, на стрельбы. Они стреляют по мишеням, а он — по живым фашистам.
7.
После обеда он зашел к Демьянову. Услышав донесение о дяде Васе, Дмитрий Михайлович подвигал бугристым носом: это было признаком хорошего настроения.
— Отлично, — похвалил он Короткова. — Вы с Гладышевым — молодцы. Я-то думал, что никаких следов этих мануфактурщиков не найдем теперь. А тут, глядишь, проявляется что-то. Надо Семикова подключить?
— Нет, не надо. Обойдемся сами, тут по городской окраине двадцать — двадцать пять лодочников.
Он долго размышлял, говорить или нет про Буренкова. Все же сказал:
— На той стороне, у Гладышева, прибыл с эвакопоездом один бывший уголовник, знаком мне по Чухломе. Сидел за бандитизм, четыре года на вольной. Работал в Гжатске.
— В контрразведку, — приказал тотчас же Демьянов. — Ты же знаешь, что каждого из бывших уголовных, прибывающих от линии фронта, надо пропускать сквозь фильтр. Немцы засылают своих агентов для диверсий, для паники, просто на подходящий случай.
— Но он проверен на эвакопункте инспектором по паспортам. Он не был у немцев. И потом он работал четыре года после освобождения. Без приводов, как он нам сказал.
Демьянов уставился на Короткова, пробормотал:
— Черт знает что, Петр Гаврилович. Мало что наговорит бывший уголовник...
— У него значок ударника канала. Он перекованный.
Дмитрий Михайлович пожал плечами, он был растерян, он недоумевал, видя своего подчиненного в роли защитника бывшего уголовника.
— Ну, и где он собирается работать?
— В дистанции пути на товарной. Берут его в кладовщики.
— Вот-вот! — закричал начальник. — Сколько эшелонов пройдет мимо, с чем эшелоны? А потом по рации! А те — бомбардировщики по вагонам.
Демьянов встал из-за стола, раскачиваясь на длинных голенастых ногах, подошел к Короткову:
— Вот что, — сказал он угрожающе. — Ты, Петр Гаврилович, будешь в случае чего отвечать за этого типа.
— Хорошо, — сказал, вставая, Коротков. — Я буду отвечать за него.
Демьянов снова уселся за свой поцарапанный, из красного дерева, стол. Ворохнул кипу бумаг, постучал задумчиво ладонью по столу:
— Неспроста это, мне кажется. Ни с того ни с сего в наш город. Сам посуди, а, Петр Гаврилович? Город уже прифронтовым считается. Знаешь, наверно, что немцы с севера обходят Москву, а это прямая дорога на нас.
— Знаю, — ответил, хмурясь, Коротков, вспомнив тут Мишу-корреспондента, — есть такие сведения. Ну, а насчет Буренкова — так он остался здесь, как он говорит, ради сестры. Сестра у него жила за Волгой, а недавно эвакуировалась с заводом в Уфу. Но он этого не знал и заявился к ней. Взял ключи от ее комнаты у соседей и решил жить в городе. Жить и работать...