Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 51)
— На фронте-то, — ответила она оживленно. — Да ведь я же не солдат. Рвы копали. Рвы да окопы. Сколько их перерыли!.. Кажется, не зря.
— Да, не зря трудились, задержали немца.
Он посмотрел внимательно на ее лицо, иссеченное ветром, пронизанное морщинами. Потом перевел взгляд на руки, которые лежали на коленях. Сколько тонн земли подняли они, эти вот руки простой женщины, немолодой уже и не такой здоровой. Щеки с желтизной — наверное, печень, а может почки, не в порядке, а не жалуется; кидала и кидала землю, чтобы застряли в этих рвах танки, прошедшие лихо французские Арденны. Вот эти руки...
— А теперь отпустили вас?
— Отпустили. Говорят, дальше бойцы сами справятся, потому как наступать будут. Сегодня слушаю — и верно наступают.
— Орден бы вам за такую работу.
— Что вы, — засмеялась она. — Что тут такого. Вот когда копала и трудно было, говорила себе: представь, что здесь будет лежать вверх брюхом немецкий танк... И помогало.
Она опять улыбнулась, а он спросил:
— Может быть, и лежат вверх брюхом?
— Да кто знает, красноармейцев бы спросить об этом.
Он открыл ключом стол, бережно выложил золотого жука. Она вскрикнула от изумления.
— Нашелся?
— Да, мы нашли тех, кто грабил квартиры. Но вещей мало. Зайдите в кладовую нашу, она на первом этаже, в конце коридора. К Слатвинскому обратитесь. Там, кажется, жакет плюшевый, да валенки, да платок. Определите, что ваше.
Она погладила нежно крылышки жука, головку с бриллиантовой короной.
— Это когда мы поженились, отец моего мужа подарил мне. Он ювелиром был. До революции еще познакомились мы...
— А ваш муж где сейчас?
Лицо ее стало грустным, и брови сдвинулись:
— Он далеко. А где — не знаю... Даже писем нет... С каким-то заданием. А куда и насколько — ничего не знаю... На фронте — и всё.
Он кивнул ей, попросил:
— Сразу только зайдите за вещами.
Оставшись один, подумал про Асю. А он что подарил ей в те дни знакомства? Были еще двадцатые годы, и он имел только деревянный чемодан. Дарил ли он ей что?
И не вспомнишь. Кажется, даже ветки сирени не принес. Потому что и это казалось пустяком. Тогда думали больше о всемирной революции, о победах в пятилетке, о борьбе с капиталистами. Какие там цветы!
Он встал, закрыл дверь на ключ, спустился вниз на улицу. Через квартал и почта, удивительно — полная народа. Он взял телеграфный бланк, примостился за столик, обмакнул перо в чернила. И представил Чухлому, озеро, домик и бледное лицо Никиты. И Ася — вот она получила телеграмму, прижимает ее к груди, смеется или плачет.
— Победа потому что! Большая победа! — сказал он громко, не боясь, что кто-то услышит в таком, по-праздничному необычном сегодня, шуме почтового отделения. — Ты так верила в нашу победу, Ася!
ГОДЫ ГУБРОЗЫСКА
Закончив свою пятую книгу, связанную с историей Ярославской милиции, я вдруг пришел к мысли, что мне необходимо встретиться с читателями, так сказать, заочно. До этого, выступая на читательских встречах в заводских цехах, в школах, перед студентами, я получал немало вопросов о моей работе над книгами, о материале, который использовал, о героях повестей. Теперь я имею возможность встретиться сразу с огромной аудиторией. Своими читателями, естественно, я считаю тех, кто знает мои книги, посвященные истории Ярославской милиции, а именно: «Уроки агенту розыска», «Выявить и задержать», «Кто вынес приговор», «Ищите ветра в поле» и «Дело с довоенных времен».
К теме милиции я перешел, как кажется на первый взгляд, случайно. Хотя, наверное, и не совсем случайно. Еще работая в редакции молодежной газеты «Юность», я бывал на дежурствах в милиции, встречался с сотрудниками милиции, с ветеранами, писал статьи из зала суда.
Кажется, это было за год до празднования пятидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. Я побывал в областном архиве и попросил дать мне ряд материалов из фондов. И вот, разбирая старые архивы, я наткнулся на досье Орловского Константина Ивановича. Досье — папка с документами на какого-то определенного человека. Из этих документов я узнал, что Константин Иванович был сотрудником губернского уголовного розыска и работал в самое трудное время становления советской милиции — в революцию и период двадцатых годов. Меня заинтересовал этот человек, почему-то почувствовал, что именно здесь нужен исследователь и биограф. Через некоторое время я позвонил в Управление внутренних дел Ярославской области с просьбой рассказать что-нибудь про Константина Ивановича Орловского.
— А что мы вам расскажем?.. — ответили мне. — Поезжайте сами к нему в Ростов. Он ведь наш ветеран и ведет там, в Ростове, интересную работу по пропаганде милицейской службы, по истории милиции, по воспитанию подрастающего поколения.
В тот же день я написал письмо в Ростов и вскоре же получил ответ. Константин Иванович писал:
«Ваше письмо получил и на поставленные в нем вопросы по мере своих сил и возможностей постараюсь ответить. О силах я говорю потому, что мне уже за семьдесят, здоровье, и особенно нервы, настолько расшатано, что писать для меня составляет большую трудность. Но так или иначе, вспомнить работу уголовного розыска, которой я по сути дела отдал всю свою жизнь, мне, откровенно говоря, приятно. Поэтому и постараюсь ответить на все интересующие Вас вопросы».
Заканчивалось письмо так:
«Касаясь вопросов об интересных делах и операциях, в которых я участвовал, даже не знаю, о чем лучше написать, так их было много».
Я тут же собрался и поехал в Ростов. Быстро нашел этот обыкновенный кирпичный многоэтажный дом на Московском шоссе, позвонил у обыкновенной двери, и на пороге встал тоже обыкновенный человек в зеленом военном френче, в сапогах, улыбающийся приветливо и по-доброму. Не спрашивая даже, кто я такой и что мне надо, он сказал:
— Я знал, что вы приедете.
Поразил он меня сразу же этим вот чутьем, интуицией, умением распознать любого человека с первого взгляда и уверенностью в своем выводе.
Потом мы сидели в небольшой комнате с окнами на шумный Московский проспект, за круглым столом под белой скатертью, и он мне то тихо и грустно, то вдруг вспыхивая, как пламя над сухим хворостом, рассказывал о себе и своих товарищах.
Он снова переживал те годы, те многие опасные операции.
— Ты знаешь, — сказал он, — тогда мы работали за десятерых нынешних сотрудников милиции. Нет-нет, — помахал он рукой. — И нынешние работают дай бог и мастера своего дела. Но нас было очень мало. Понимаешь? — повторил он грустно и почему-то улыбнулся: — Нас было мало. Потому что полагали — время революционное, и мы должны воевать, не оглядываясь, не спрашивая ни о чем, не требуя многого, а лишь выполняя свой святой милицейский долг. Много сейчас пишется о том, как трудно было тогдашним сотрудникам милиции. И все же трудно передать и отразить все, что пришлось нам пережить тогда.
Сказать, что была велика преступность, — этого мало; что ходили первые милиционеры тогда в рваной обуви, что работали сутками, а спали прямо в уголовном розыске на столах, — этого тоже мало. Давайте лучше посмотрим, кто противостоял тогда этим, можно сказать, нескольким сотрудникам Ярославского губернского уголовного розыска.
У меня на столе, когда пишу это послесловие, лежит фотография — тогдашнего, тысяча девятьсот двадцать пятого года — боевого состава уголовного розыска. В центре фотографии заместитель начальника уголовного розыска по оперативной части Константин Иванович Орловский. В романовском полушубке, с волевым лицом, крепкими плечами, напряженный, порывистый даже здесь, на снимке. Мне вспоминается, как сказала о нем Екатерина Николаевна Чистякова, бывший дактилоскопист губернского уголовного розыска, а теперь очень старая женщина, когда я побывал у нее в старинном доме, с антресолями, по Большой Октябрьской улице:
— Костя-то?.. Орловский?.. Как же, как же! Высокий, резкий. Входил, как ветер... Входил и исчезал тут же. Тоже как ветер.
Очень хорошо сказала эта женщина, проработавшая дактилоскопистом с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот сорок девятый год. Подумать только, больше тридцати лет!
Правда, от нее я мало что узнал.
— Да я же дактилоскопистка. Мы сидели у себя в норе, а ребята о своих делах много не рассказывали. Считали, что нам это неинтересно.
Так вот, возвращаясь к фотографии. Было их всего пятнадцать сотрудников. И этим пятнадцати противостоял большой преступный мир. Преступники с ненавистью встречали все требования к ним нового строя. Эта ненависть сплошь и рядом выражалась в ударе ножом, в выстреле в упор или из-за угла. Так в восемнадцатом году, в зимнюю ночь, при обыске в одном из притонов города погибли два сотрудника милиции — Савелий Хайкин и Николай Каменский. Оба — от выстрелов в упор. В девятнадцатом году, прямо в коридоре Ярославского уголовного розыска, — он помещался тогда на Советской площади, напротив Ильинской церкви, — были убиты, тоже наповал, бандитом Арсеньевым еще два сотрудника милиции — Шахров и Глебездов. Этих Константин Иванович знал и помнил очень хорошо. Ребята были молоды и очень доверчивы, по-мальчишески доверчивы.
Основу первой моей повести составляет поиск сотрудниками уголовного розыска банды этого Арсеньева. Вернее, Арсеньевых — их было два брата, и они наводили страх на жителей города в первые годы Советской власти.