Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 50)

— Ах, Нюсенька! — воскликнул. — Радость какую мне принесли...

Она отшатнулась, кто-то шел по коридору.

— Петр Гаврилович, — прошептала она, сияя и улыбаясь. — Да я бы вам хоть всю жизнь бы радости приносила.

Он, тоже улыбаясь, проговорил быстро:

— Мне тридцать три, а вам двадцать всего. Через десять лет мне будет сорок — и я стану облезлый совсем и хилый, а вы красивой, интересной женщиной. Какие уж тут радости...

Она опустила голову, промчалась по коридору. Встал в дверях сосед-старик и сразу о том же:

— Вы слыхали, Петр Гаврилович?

— Да-да, — ответил торопливо, проходя мимо. — Освобождена Яхрома. И трофеи, много трофеев.

В комнате он взялся было за чайник, но рука не удержала его, чайник грохнулся на пол. Вода разлилась, и он рассмеялся. Подобрал воду тряпкой, бросил ее у порога: высохнет. И не стал есть, а оделся, побежал в горотдел милиции. Улица была тихая, уже не мело. Окна сияли, люди бежали как-то припрыгивая, как танцуя на бегу. А лица, какие восторженные лица! Точно каждый получил подарок на Новый год, в подарке валенки, или хорошие конфеты, или апельсины, или карточки продовольственные. Все стали будто знакомы друг другу. Кивни — и кивнут в ответ. Мол, знаем, знаем. Наступление...

В горотделе было шумно. У входа встретился банковский милиционер. Ухватился за Короткова, вскинулся остреньким носом:

— Что наши-то?

— Да, наши тебе не французы. До Виши у нас дело не дойдет. И не Голландия мы с Бельгией им.

— Ну, побежал я, Петр Гаврилович, — вскинул ладонь старичок. — На пост... Деньги хранить государственные.

А Коротков сунулся дальше в коридор. Навстречу ему Кондратенко:

— Закурить бы, Петр Гаврилович.

Лицо! Наверное, не у него первого прикуривает, чтобы поговорить о наступлении.

— Говорят, сибирские дивизии это их.

— Да, шли эшелоны через станцию, сам видел.

Кондратенко прихватил Короткова за полу пальто, закричал: — Вот мы и атакуем! Помню, в первую мировую нас перебросили в Галицию к генералу Брусилову...

— Коротков! — понеслось по коридору.

Дежурный тоже с сияющим лицом:

— К Демьянову!

— Есть к Демьянову!

Без стука в кабинет — на радостях-то! Демьянов за столом, дымит чадно, улыбается. Поднялся навстречу, вытянулся даже, точно Коротков для него начальство из областного Управления милиции.

— Отменяются наши партизанские дела, Петр Гаврилович. Садись, слыхал, значит?

— Да, но мельком, — присаживаясь, ответил, чтобы доставить удовольствие начальнику. — А какие города, и не знаю.

А тот расцвел, перегнулся через стол:

— Яхрома, Истра, Клин... Бывал я в Клину. Там Чайковский жил... А захватили сколько танков, тоже не слышал? Ну, так скажу тебе — тысяча четыреста тридцать четыре. Это если все их повернуть против немца, так они вдвое скорее начнут драпать.

— Да, это не четыре, как в начале войны.

Коротков посмотрел на Демьянова, а тот подмигнул ему:

— Нас голыми руками не возьмешь, а возьмешь — обожжешься.

Он захохотал, хлопнул по столу ладонью, помолчал, задумчиво разглядывая лицо Короткова. Потом сказал:

— Ну, ладно. Праздник праздником, а дела не ждут. Воздвиженская сегодня звонила. Ей поручено трибуналом вести дело. Оказывается, Назаров Иван Иванович из бывших офицеров. Из запасного полка в Рыбинске. Есть данные, что был он в связи тогда с Антонычем. Оба участвовали в мятеже. Антоныч — тот близкий родственник владельца паточного завода. Так что не зря они сошлись вместе: ждали немца. И оружие готовили.

— Конечно, ждали, — сказал Коротков, — иначе не бежали бы в землянки.

— Теперь — звонили из области, из Управления. Просили выделить лучших работников в освобожденные районы. Будут работать начальниками милиций. Назвали тебя...

Он посмотрел виновато на Короткова:

— Понимаешь, мы отказали им в просьбе. Мы сказали, что ты незаменим на оперативной работе в нашем горотделе. И кооптировали им Кондратенко. Он по всем статьям подойдет. Но ты будешь недоволен, вероятно. Как ни говори, а повышение, ступенька...

Коротков улыбнулся:

— Я доволен. Я не хотел бы пока менять свою должность, она мне по душе.

— Тогда отлично, — обрадовался Демьянов. — Успокоил меня. А то отказал областным и хотел скрыть, а совесть грызет. Думаю, дойдет до твоих ушей наш разговор, будешь клясть меня на чем свет стоит... Ну, можешь быть свободен, Петр Гаврилович. Рад был нашему разговору. Поболтал бы еще о трофеях наших войск, о городах, да начальник ждет с отчетом.

Коротков поднялся, он вдруг спросил:

— Значит, по-вашему, Дмитрий Михайлович, я гожусь для оперативной работы?

Демьянов непонимающе уставился на него.

Коротков засмеялся:

— А то я уже собирался перейти в пианисты или в скрипачи, хотя в этих инструментах совсем не разбираюсь. Разве что в гармошке, да и та, разорванная и утопленная, много лет лежит на дне чухломского озера...

— О чем ты это? — удивленно спросил Демьянов.

— Так это я, — признался Коротков. — Тут как-то не ладилось, и подумал было о себе, что слаб стал для оперативника...

— Поди, поди, — шутливо-грубовато сказал Демьянов, догадавшись обо всем наконец-то. — Какие гордецы, и покритиковать немножко нельзя, значит. Поди, поди, — добавил он и улыбнулся тоже.

Коротков вышел и бегом поднялся на второй этаж. Комната была пуста — значит, Семиков и Кондратенко где-то среди других сотрудников горотдела в кругу, махрят, без конца разговор про разгром немцев... Радостно как-то задребезжал звонок. Послышался в трубке возбужденный голос редактора городской газеты:

— Не оторвал от дел? А я обзваниваю всех своих хороших знакомых, лишний раз поговорить.

— Да, наступает Россия!

— Вот именно — наступает Россия!

— Как там Миша? — вспомнил Коротков. — Нет вестей?

— Прислал небольшую корреспонденцию нам — о боях на улицах Калинина.

— Значит, послал еще до наступления.

— А сейчас где-то бежит...

— Вполне возможно, что и бежит...

Положил трубку, закрыл глаза на миг. Лицо Гладышева, на голове военная ушанка, в руках автомат. За ним Миша — суровый, непримиримый взгляд, жесткие скулы, четкий голос...

Вошла осторожно женщина.

— Мне нужен старший оперуполномоченный Коротков.

— Это я. А что вы хотели?

— Я — Агеева. Мне прислали повестку, просили зайти.

— Да, проходите.

Она прошла, присела на стул.

— Как там на фронте, под Москвой?