Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 53)

В одной из бесед я спросил его:

— Что вам больше всего запомнилось из той операции?

— Комары, — засмеялся он. — Вот грызлись остервенело, как собаки. А спрятаться от них некуда было, костра не запалишь, курить тоже нельзя. Двое прятались под пальтушки, а один дежурил на расправу комарам.

Но сидели они не зря. На исходе второй недели на дороге к Курбе появились двое — мужчина с чемоданчиком в руке, по приметам Соколов, и женщина — его сожительница Агафья. Они быстро прошли мимо заброшенного дома.

Оглянулся Соколов на этот дом.

— Долго смотрел, — вспоминал Константин Иванович. — Матерый был налетчик, чуял опасность. Что-то даже сказал Агафье. Может, потому и замешкался выхватить наган, когда ему крикнули: «Руки вверх!» Выхватить выхватил, но стрелять запоздал.

— Хорошо стреляет тот, что стреляет последним, — заметил еще Константин Иванович, — вот уж верная поговорка.

— Переживали ли вы? — задал я ему вопрос. Он только усмехнулся, потом сказал:

— Бывает, и кошку жалеешь, а тут человек...

Переживания были немалые, нервы стали подводить все чаще и чаще, и в начале двадцать девятого года в Рыбинске он упал прямо на тротуар с сердечным приступом. Ему было еще только тридцать лет. Но какая биография была уже за его плечами: мальчик на побегушках в мастерской ярославского купца Леонтьева на Мологской улице, опять мальчик для поручений в магазинах Гусева и Полякова в Москве, на Тверском бульваре; потом скитания по деревням; подручным у кузнеца кидал тяжелый молот — играючи, легко, потому как был высокий, с широкими плечами, с цепкими ладонями рук. В шестнадцатом году призвали в армию, и вскоре он, путаясь в длиннополой шинели, бежал в атаку на турецкие укрепления под Трапезундом. Ему повезло, что не разделил участи тысяч рязанских, тамбовских, тверских мужиков и парней, оставшихся лежать под синим кавказским небом. Потом два года позиционной войны — жизнь в землянках, вши, баланда, изнурительная погода, когда днем — зной, ночью — ледяной холод.

О революционном Октябре сообщили им солдаты соседнего полка. Явились в папахах, на которых алели красные банты:

— Кончай войну, братва! Айда с позиций! Выбирай свой ротный комитет!

Вот тогда его избрали председателем ротного комитета. Большим уважением, значит, пользовался он у солдат, если выбрали они его своим командиром.

Он рассказывал, а я, записывая в блокнот, ясно видел и Трапезунд, и порт, и румынский пароход «Констанца», который восставшие солдаты взяли штурмом и на котором двинулись через море в Туапсе. Здесь, тоже штурмом, они берут вагоны и через всю запылавшую уже пламенем гражданской войны Россию — на север, в свои родные места.

В Ростове, возле вокзала, стоял зимней ночью восемнадцатого года на посту первый милиционер Костя Орловский. С винтовкой, с драгунской шашкой, с наганом в кобуре с красным шнуром. Первый милиционер в морозной ночи, вглядывающийся пристально в проходящие редко поезда, в редких прохожих, слушал вой ветра, напоминающий ему вой ветра метелей кавказских зимних гор...

А потом — Ярославский губрозыск. Работал инспектором центрального района, самого неблагополучного по преступности в области. Вот эта самая ночлежка «Гоп», эти преступники-налетчики, «форточники», карманники, «домушники», громилы...

Перебирая тогда в архиве документы, в делах ярославского уголовного розыска сколько встретил я протоколов, написанных Константином Ивановичем Орловским, на преступников, взятых за грабеж, воровство, насилие, кражи, хулиганство.

Когда врачи запретили ему вести оперативную работу, он уехал преподавать во Владимирскую школу милиции. Но проработал там только год и вернулся снова в Ярославль. И снова пришел в уголовный розыск инспектором. В дальнейшем он сотрудник Управления милиции Горьковской области, потом начальник уголовного розыска Управления милиции Кировской области, а в годы войны судьба забрасывает его снова на Кавказ, почти в те места, где он еще пареньком, в длиннополой шинели с винтовкой наперевес, бежал на турецкие укрепления.

Я смотрел на фотографии семейного альбома, фотографии послевоенных лет, когда Орловский стал начальником уголовного розыска Ивановской области. Все такой же в манере прятать руки в карманы, смотреть прямо перед собой с пристальностью ищущего человека, все с теми же жестко сомкнутыми губами и строгостью в глазах.

В Ивановском управлении милиции в курительной комнате, в начале пятидесятых годов, его снова валит на пол сердечный приступ, и тут же второй инфаркт. Теперь уже дороги назад нет. Только отдых. Он уезжает в Ростов, свой родной город, где я и нахожу его.

— Только обо мне не пиши, — попросил он меня сначала. Потом улыбнулся после моих убеждений: — Ну разве что скромно, так, в общих чертах. Лучше о моих товарищах. Мы все сообща делали одно общее дело, и потому писать надо обо всех нас: о тех, кто жив, и кого уже нет, и о тех, кто погиб за наше дело на заре зарождения советской милиции.

Потом вскоре он прислал мне список погибших в те годы его сослуживцев с просьбой опубликовать. Каюсь, список пролежал в столе вот уже почти пятнадцать лет. Я рад, что могу сейчас выполнить его просьбу. Вот этот список почти в том виде, как он был прислан.

Летом тысяча девятьсот восемнадцатого года в деревне Анциферово Шурскольского сельсовета выстрелом из обреза, через окно, был убит старый волостной милиционер Лавров. Убийца Филин, совершивший впоследствии до пятидесяти убийств, был арестован.

Летом того же года в Ростове выстрелом из револьвера был убит рядовой милиционер Киселев. Убийца, которого Киселев конвоировал в тюрьму, скрылся.

В октябре тысяча девятьсот двадцать первого года в селе Аньково Ивановской области при ликвидации банды Юшко был убит оперуполномоченный Кучин. Убийца, бандит Стулов, скрылся, но впоследствии был убит.

В августе двадцать второго года в лесу близ деревни Спирки, бывшей Щенниковской волости, был зверски убит старший милиционер Мордашов. Бандиты захватили его безоружным в своем доме, и, несмотря на мольбу жены и плач детей, увезли в лес, где после издевательств зверски замучили. Через год банда была ликвидирована и большая часть ее по приговору ярославского губсуда расстреляна.

В феврале тысяча девятьсот двадцать пятого года в деревне Петрилово, той же волости, был зверски убит уполномоченный уголовного розыска Сорокин. У него были сведения, что бежавший из тюрьмы бандит Романов находится у себя дома. Товарищ Сорокин, приехав в Петрилово, оставил лошадь у уполномоченного сельсовета, а сам пошел к дому Романова. Однако двери дома, несмотря на дневное время, оказались запертыми изнутри. Сорокин постучал. Ответила жена Романова, что без понятых в дом никого не пустит. Поскольку жители деревни были терроризированы и в понятые идти не хотели, Сорокин вернулся к уполномоченному сельсовета и пригласил его в качестве понятого. Возвратившись к дому Романова, Сорокин обнаружил, что дверь не заперта и что бандита в доме уже нет. Проверив стоявшую на столе посуду, он обнаружил, что один прибор был лишним, и решил обыскать дом. Он полез на чердак, но в этот момент спрятавшийся там бандит выстрелил Сорокину в голову, а когда тот упал, выстрелил еще раз в спину. В тот же день бандит был обнаружен и убит. Члены его семьи, принимавшие участие в убийстве Сорокина, арестованы и осуждены.

Летом восемнадцатого года в лесу близ села Шишлово Ростовского уезда выстрелом из обреза был убит высланный для связи с оперативными группами конный милиционер Копейкин. Бандит Филин, отобрав у него револьвер, снял плащ и кепку и, обезобразив лицо убитого, скрылся.

В тысяча девятьсот сорок девятом году в Ростове выстрелом из револьвера был убит один из лучших участковых уполномоченных — товарищ Фадеев. Бандиты, убившие его, были задержаны и понесли заслуженное наказание.

А теперь о его товарищах по работе. Я встречался с некоторыми из них. В Ростове жил Николай Николаевич Николаев. У этого человека тоже была удивительная судьба. Мальчишкой еще сидел в Петербургском сыскном отделении «на дугах». Так назывались раньше журналы, в которые заносились имена и фамилии задержанных преступников. Потом воевал в германскую. Был в плену в крепости Кенигсберг. Освободила его германская революция в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года. Вернувшись на родину, поступил в милицию и уехал на Украину. Он знаком с буйной жизнью одесских пригородов, дрался с бандами Тютюника и Заболотного, не раз настигал их с отрядом и сам не раз уходил от погони. В двадцать третьем году приехал в Ярославль и здесь поступил в Ярославский уголовный розыск, подружился с Константином Ивановичем. Вместе они вели дело Хрусталя, вместе брали других преступников как в городе, так и в губернии.

Был я и у него в Ростове. В маленьком старом доме, в комнате с окнами на озеро Неро.

— С Костей, бывало, в «дознанщицкой» — так назывался наш кабинет — спали на столах, на скамейках. Бывало, поздно уже домой, перекусим что придется и завалимся, укроемся одной шубой.

Это вот запомнилось мне. И еще он детально дал картину ночлежки, в которой были расселены высланные из других городов преступники. По его рассказам я смог в какой-то мере правдиво описать ту ночлежку, образы ее обитальцев.