Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 46)

— Не густо, но след, — сказал Коротков, — и то ладно. Мы еды тебе принесли.

— Не надо, — помотал головой Буренков. — Поел я у Курочки. Больше не хочу.

— Ну, смотри.

— Может, тут обман? — сказал Ковригин. — Может, и нет никакой бабы Мани.

— Идти надо, — ответил Коротков.

— Может, зря пойдете, — вставил тут Буренков. — А потом мне навесите статью... Больно и быстро меня проводил этот мужик. Блат с блатом могут поговорить, а этот быстро в лодку меня...

Саша засмеялся.

— Что смеешься? — спросил Ковригин.

— Да простое дело. Избавиться скорей, чтобы не влипнуть. А баба Маня, по-моему, есть в Завражье. Я же из Колягина, в семи верстах. Есть там такая старуха. Курит она и бродит много. С сестрой жила. Имени не помню точно, но, наверно, она и есть.

5.

Они шли в сплошной снежной мгле. Снег валил с неба, мягко покрывая черную прибрежную полосу вдоль Рыбинского моря. Чахлые кустарники, оголенные по-осеннему, постепенно одевались белым саваном. Поблескивали камни в свете фонариков, которые время от времени зажигали милиционеры.

Кой-где возле берега покачивались лодки, их черные бока казались обгоревшими. На кромке воды угадывались какие-то птицы, может чайки, или же запоздавшие с отлетом утки, или же грачи. Редкие деревни вставали поодаль от берега. Они не заходили в них, держа путь все дальше, по направлению к Завражью. К рассвету сделали остановку в пустом сарае на берегу. Разожгли небольшой костерок — дым от сырых веток быстро закружил голову.

Коротков вышел из сарая, глянул на небо. Сырые хлопья падали лавиной, и, подобно гусеницам, ползла за шиворот вода. Зачавкал снег, рядом встал Буренков. Он тоже смотрел в небо и ежился от тающих хлопьев.

— На Север привезли, помню, тоже снег валил. А я в пиджаке, в сапогах-хроме. До печенок холод достал. Не верил, что и выживу.

Он добавил:

— А может, и остаться там бы навсегда, к лучшему.

Коротков теперь смотрел на море. Черная, порхающая снегом мгла окутывала воду, все так же неумолчно гремели волны у камней. Он думал о Буренкове. Кто он? Вор, грабитель, вскрывавший сейфы, останавливавший крестьян на трактах, за которым полжизни тюремных нар. Сабан, к которому великое почтение в уголовном мире. Кто он сейчас? Таит ли что? Или живет честно? Такой ли он, как тогда в Туфанове, с обломком ножа в руке?

— С чего такой разговор, Роман Яковлевич?

— С того, что палю блатных.

— Это потому, что милиции помогаешь?

— С того...

Коротков прошелся по хрусткому снегу, пряча лицо в ворот плаща.

Снова остановился рядом с Буренковым:

— Ты не милиции помогаешь, Роман Яковлевич, а Родине.

— Родина... Домзак — была моя родина.

— Нет, это не закон и не домзак. Это ночь, земля, вода, море, снег над головой, вот этот старый сарай... Все это будет чужим, если армия отступит снова. Здесь будут бои, если немец пройдет за Москву. А уголовники где-то рядом, в их руках оружие, динамит. Это те же враги. Помогая их искать, ты помогаешь стране.

— Нет, — твердо сказал Буренков. — Я помогаю вам, гражданин начальник.

— Это как же так?

— Когда меня взяли с бревном в Москве, — ну, я рассказывал же вам, — плакал я, просил отпустить. Меня отправили в колонию. Думали, понятно, что я буду хорошим мальчиком. А вышел злодей. Потому что в колонии не было возле меня человека, на вас похожего.

— Почему именно на меня?

— При вас, Петр Гаврилович, другим бы я был тогда. А около меня толокся Исус Христос, был такой старый вор в Москве. Колючка еще, Брусок и Кошка — три дружка, тоже тянули за собой. Потом Карета, потом еще два громщика — Кузьма с Игорем. И так от одного к другому. И никто из них никогда не звал меня взять молоток в руки или просто грузить на станцию дрова.

Коротков задумался, он представил себя рядом с этим человеком. Смог ли бы он быть ему добрым человеком?

— Не знаю. Воспитателем трудно. Но одно скажу, — добавил он быстро, — уж плохому бы не научил...

— Не научили бы, — согласился Буренков. — Вы крепко верите в человека, замечаю я. И мне поверили, оставили в городе, прописаться даже разрешили. И это так ли меня тронуло. Накололи вы во мне струнку какую-то. А так...

Он помолчал, добавил тихо:

— Не пошел бы я на опознания всякие. Не мое это дело, и никто бы не заставил. Я был уже один раз к вышке приговорен. Я ждал, когда придут за мной. Это не приведи бог человеку. Лучше уж сразу. Каждая ночь — это звон в ушах... Целый месяц звон. Удивлялся я все. Лежу, не сплю, а в ушах — как перезвон бубенчиков... Точно свадьба деревенская. Мерещилась все свадьба.

— Это за тот обломок ножа?

— Да, за тот самый. Но он был дан мне Ванькой Горбатовым. Его нож. Просто по жребию мне выпало идти к вам тогда и бить, если будете держать. Но я это не для оправдания себя. А к тому, что всю жизнь мне везет только на плохое, крест какой-то. И вот его мне на спину. Все тащу, тащу, ноги дрожат, и скоро, скоро подогнутся ноги мои, и тогда крест прижмет, придавит к земле, вдавит в нее навечно. И хорошо одно только, что конец моему горемычному житью... Кому-то другому тогда достанется этот мой крест. Не позавидую ему.

— Значит, как бы в благодарность за доверие ты ходил к Курочке?

— Да, вроде как.

— Тогда спасибо. А что такое Родина, поймешь со временем, Роман Яковлевич. Вот выйдешь на свободу, женишься на Римме Федоровне. Заживешь хорошей жизнью.

— Полагаете, что выйду? На свободу?

— Ты и так уже на свободе.

Буренков не ответил на этот раз. Он повернулся было, чтобы идти, и тут из сарая выбежал Саша, озираясь, как ища кого-то. Увидел Буренкова и остановился.

— Уж думал, не сбежал ли наш арестант... Проснулся. Ковригин дремлет, вас нет, товарищ старший оперуполномоченный. Ну, думаю, не сносить головы.

Буренков быстро прошел мимо него в сарай.

— Не надо так, Саша, — попросил тихо Коротков. — Никуда он не сбежит. Идем к костру, посидим еще немного, погреемся — и в дорогу.

6.

Вскоре открылась перед ними деревня, стоявшая на окраине леса, — деревня, обычная в этих краях: улица, по обе стороны ее избы, покрытая снегом земля огородов. Поваленные изгороди говорили о том, что во многих домах не было мужских рук. Кой-где из труб уже шел дым, и ветер доносил его запах.

— Вот этот, кажется, — сказал Саша, показав на дом на подклети, поодаль от других домов над оврагом. По фасаду стекла были темны, и лишь в кухне поблескивал сквозь занавеску огонек.

— Что ж, — проговорил Коротков, оглянувшись на Буренкова. — Тебе первым надо идти в гости.

Буренков даже вздрогнул. Он смотрел неотрывно на Короткова, и тот, опустив голову, заговорил уже тверже:

— Так надо. Они могут быть там. Тогда скажешь, что бежал с трудфронта, из-под конвоя. То же, что и Курочке. Мол, был на копке рва на Волге. Потом выломал доски в сортире и ушел. Это будет правдоподобно. Пришел к Курочке, которого знал еще по Рыбинску, с тридцатых годов, — сидели вместе в Софийке за галоши: он направил в деревню, отсидеться до немцев. Что немцы вот-вот будут...

Последние слова он произнес нерешительно и глухо. Буренков покашлял и поморгал нервно. Он подтянул голенища сапог, забитых глиной.

— Значит, вроде приговора мне. Коль они догадаются, что вру я? Пришьют сразу же.

— Все может быть, но я полагаю, что их не должно быть в доме. Они где-то в лесу, неподалеку. Им нельзя прятаться в доме. Соседи узнают и сообщат. Сейчас всем мерещатся диверсанты и шпионы. На всякий случай запомни этот рассказ... Коль нет их в доме, выйдешь и вернешься к нам.

Буренков не оглянулся, когда пошел. Шел он крупным шагом, вдавливая ноги в снег и оставляя крупные следы. Спина сгорбилась, и виднелись космы волос из-под смятой кепки.

— Ну, как возьмут они его в оборот? — проговорил Саша, доставая наган, проверяя барабан.

Ковригин глянул на него и передвинул ближе кобуру своего нагана. Коротков тоже ощупал свой «ТТ». Сработает ли он только? Что-то в тире ненадежно стрелял. Все подлетает, слишком сильный бой у оружия.

— Не возьмут, — ответил он. — Нет их в доме.

— Но боится он здорово, — проговорил тихо Ковригин. — За жизнь боится, а вроде бы чего трястись, раз она у него как карта под двадцать одно — перебор или недобор.

— Не боится он, — покачал головой Коротков. — Нечего ему бояться.

Буренков шел без страха. Он постучал в широкую дверь и, не дождавшись ответа, взялся за медную ручку в виде змеи, вывернутую, может, с какого-то дворянского подъезда. Поднялся в сени — запах плесени шибанул ему в лицо, и он проворчал:

— Гноит дом старуха...

В прихожей было холоднее, чем на улице, от заколоченных фанерой окон несло табачным дымом. И опять он пробурчал, может чтобы взбодрить себя, успокоить: