Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 45)

4.

Он долго шел узкой тропой, миновал ограду и вывернул за нее к воде, черной лентой шелестящей внизу по камням. И здесь нос к носу столкнулся с высоким человеком в безрукавой телогрейке, в сапогах, с непокрытой головой. Он остановился, и человек стоял, вглядываясь в него.

— Чего тебе? — спросил он, отступая.

— К Курочке я, — сказал Буренков и вынул руку из кармана. И это движение заставило человека шатнуться. Он молчал, потирал подбородок, потом сказал:

— Ну, я это. А тебе чего?

— А скажу опосля, — ответил Буренков. — Загостить малость к тебе да пожрать что-нибудь.

Курочка снова отступил и тоже оглянулся.

— А сам-то кто будешь?

— Сопатый я. По трем статьям сидел.

— Ну и что? — воскликнул Курочка. — Какое мне дело до тебя?

Буренков подошел поближе:

— Емеля послал. Мол, поможет Курочка.

Курочка прохрипел, кивнув головой:

— Пошли, коль так. Хоть мало ли наговоришь. Почему я должен верить тебе? Подай мне Емелю...

Но он повернулся и двинулся назад, и Буренков пошел за ним следом, глядя ему в спину, на телогрейку, из которой лезли клочья ваты. Он видел обросший затылок и ложбину шеи, голый череп, на который холодно и медленно ложились едва заметные снежинки.

— Емеля кончился. Пристрелили его на той стороне. Должны были повстречаться, да не пришлось. Смотался поскорее сюда.

Курочка остановился, он склонил голову, точно чтя память по застреленному Емеле.

— Бедовый был парень. Горячий и веселый. Пил больно много. Бочку ему надо было. Как сядет, точно на каменку плещет. Только пар идет.

Он снова пошел впереди, рукавом рубахи протирая череп.

— Что башку не прикроешь? — спросил сочувственно Буренков. — Кепаря нет, что ли? Застудишься.

— Привык. Никакая холера не берет. А вышел на минутку, надрать бересты. Там сломанная береза лежит. Хотел на растопку, а ты тут вышугнулся.

Он ввалился в дом и с порога крикнул:

— Павел, ну-ка, прими гостя. К нам просится. Да поесть хочет.

Под висевшей на длинном шнуре лампочкой у печи сидел молодой мужчина в расстегнутой до пупа рубахе, выставив вперед ногу-культю. Он ловко наматывал дратву и пихал ее в дырки, проделанные шилом в подошве валенка.

— Вон в шкафу кусок рыбы. А хлеба нет. Картошки тоже не наварили еще. Ну, чаем напоим...

— Ждать чаю мне некогда. Могут и накрыть. И вас тут со мной.

— Это ты верно, — охотно согласился Курочка. — Рассиживать тебе нельзя.

Он подсел снова, разглядывая:

— Не видал я такого здесь.

— Я по всей России гулял, — ответил Буренков. — В Чухломе ходил. Может, слыхал про Божокина.

— Ого! — воскликнул Курочка. — Видать не видал, а слыхал. Судили его, говорят, здесь.

— Это точно, мне «вышка» была, снизили по кассации. Услали на канал.

— Да ты варнак варнаком, оказывается.

Курочка прошел к шкафу, открыл его, достал кусок рыбы, подумал, достал еще кусок сала и горбушку хлеба.

— Вот... Больше нет ничего. Хряпай.

— И на том спасибо.

— Уж ты извиняй нас, «деловой», — вставил сын, молчавший до того и с каким-то уважением смотревший на Буренкова. — И рады бы, да пока нет больше.

Ему поверили, и оттого было не по себе и тяжело. Но он стиснул зубы, слушая добрые слова. Посмотрел в черное занавешенное окно. Курочка сказал тут со смехом:

— Тоже прячемся от бомб немецких, маскировка. Хотя по делу светануть надо — пусть разнесет вдребезги нашу конуру.

— Поживешь еще, — ответил Буренков набитым ртом. Он ел жадно и торопливо. — Что от немца гибнуть? И так гибнет людей...

— Это ты верно.

— Так куда мне теперь рулить? — кончив есть, спросил.

Курочка встал за его спиной, помолчал. Буренков напрягся: поймет Курочка, что здесь подвох, что легавого накормил? Нет, поверил и шепнул:

— Валяй на ту сторону, по левому берегу. Верст десять. Деревня Завражье, а там спросишь бабку Маню. У нее переночуешь. Найдет местечко... Скажешь, Курочка прислал. Мы с ней, с Марией-то, когда-то вместе гастролировали. Толковая баба была, курит страшно. Ну, не бойсь ее. Баба-яга, а душой добра. Скажешь привет, кланяйся от меня.

— А как я на левый берег?

— Пашка перевезет. Павлуха! — обернулся он к сыну. Тот крякнул недовольно:

— Только что из лодки и опять.

— Надо помочь мужику.

Павел поднялся, нахлобучил ушанку, набросил фуфайку и застучал деревяшкой к дверям.

— Только помалкивай, как поедем, — предупредил он, когда они спускались к лодке. — Тут Ковригин разгуливает да его помощничек, такой ли прыткий. Следят, куда да зачем.

— Ладно, — ответил.

Он устроился на корме, и весь путь от берега до берега, а было тут не меньше двух верст, сидел, глядя в черную воду, от которой так и несло ледяным холодом. Причалив к берегу, Павел с какой-то облегченной радостью сказал:

— Так и дуй берегом, не сворачивай никуда.

И сразу же отплыл, не сказав прощальных слов, как полагается у добрых людей.

Он присел на корточки возле кирпичной кладки, оставшейся от разрушенного дома, и уставился слепо и бездумно на эти черные глыбы воды. Он мог идти куда угодно. Он мог и правда пойти туда, в деревню, и тогда никто: ни Коротков, ни эти два уполномоченных с острова — не узнал бы о разговоре в стареньком доме возле часовенки. Но Коротков верил ему. Да и как не верить: куда бы идти по ночи сейчас? Странно только, почему об этом не подумал Курочка, почему он так легко и просто выпустил его, не предложил ночлега, не оставил до утра. Если боится милиции, мог укрыть в чужом сарае. Почему он дал направление сразу на эту бабу Маню. Может быть, Илья уже сказал о нем, предупредил? Дал приметы? И теперь Курочка распознал его. Как просто дал он адрес этой бабки, как просто его выпроводил. Он мог бы сказать, что не знает никакого Емели, мог сразу вытолкать его. Но он сказал, что знает Емелю, он дал адрес. Что это значило бы?

Буренков посидел еще немного, и ветер, дувший ему в лицо, стал размазывать скупые редкие слезинки на щеках. Он затосковал вдруг. Это находило — он называл такое чувство «уксус». «Уксус» жег ему сердце, он жег глаза до слез, он выворачивал внутренности. Бывало, в лагере, на нарах, под песни блатных, приехавших со всех концов страны, находил на него этот «уксус», и он свирепел и лез в драку к уголовникам, и он бил, и его били, бывало, до того, что уносили в лазарет.

— Эй, — тихо сказал Буренков, заметив на берегу кошку.

Она вытянулась в струну, он видел ее горящие глаза и хохотнул вдруг:

— Штраф с тебя, кошка, за нарушение светомаскировки.

Послышался мерный хруст сухих веток. Он оглянулся и увидел идущих по берегу троих людей и понял, что это Коротков и оба оперуполномоченных с острова. Значит, дождались, когда вернулся Павел, тоже взяли лодку и приплыли сюда. И выходит, что ему никуда бы не укрыться от них.

— Эй, Роман Яковлевич! — окликнул Коротков.

— Я это, — отозвался с трудом.

Они подошли, встали над ним.

— Ну, что? — спросил, присаживаясь на корточки рядом с ним, Коротков. — Есть данные?

— Есть. Баба Маня в Завражье. А больше ничего не сказал. Мол, пустит переночевать.