Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 40)
— Получили мы дело, — заговорил Коротков. — Познакомился я. Ну и цепь, целая цепь...
— Ошибки молодости, — сказал, склоняя голову. — Значит, война, а дело мое берегут? Выходит, что надо беречь.
— В Тамбове был?
— Было такое дело. Там две кассы. Мелочь одна...
— В Харькове?
— Сейф.
— В Твери?
Буренков вспомнил гостиничный номер: темная мебель, ковры, люстра и чемоданы какой-то важной семьи.
— Да, там мы совершили кражу в гостинице.
— Поезд Москва — Ярославль?
— Это артельщики ехали с деньгами. Взяли деньги на «экс»[13]. Прыгали на ходу...
— А что до этого?
Буренков оторопело глянул на него. Он поперхнулся дымом.
— Ну да... Был же ты когда-то просто рабочим. Этого в деле нет. В графе профессия — «конфетчик».
— Я даже и не помню того времени. С двенадцати лет в колонии. За бревно. Хотел продать на жратву. Стащил в Москве на станции. Попал в облаву...
— А раньше?
— А раньше и верно конфетчиком был. В Ярославле у конфетчика Култышкина. Вертел конфеты. Черное житье было. Хозяин выгнал меня, потому как сыну нащелкал. Лез все ко мне, смеялся, щипал. Взял я мутовку для масла и нащелкал. Хозяин меня выгнал. Осенью было. До полуночи сидел в сарае, потом по улицам бродил. Приютил сосед, накормил, дал денег на дорогу. Тогда я и уехал в Москву. А в Москве знакомый отца по Чухломе в газетчики устроил. Может, до сего бы к типографии прилип, а тут война да голод. Тогда-то и бревно спер. Будь оно неладно, попало на глаза. С бревна все пошло... А что это вас заинтересовало? — удивился вдруг. — Никогда меня про это не спрашивали. А только — как взял сейф да с кем был...
Коротков засмеялся, закачался на стуле. В решетках окна заплясали солнечные блики.
— День сегодня какой, — проговорил он. — Как начало осени. Не подумаешь, что уже ноябрь.
Буренков покосился на окно, сказал тихо, печально:
— Погода мне нипочем. Мне одна погода:
пропел он негромко. Вдруг вздрогнул от выстрелов зенитки, пожаловался:
— Ночью не спала вся камера. То и дело лупят зенитки. Самолетов нет, а лупят...
— Значит, были самолеты. Разведчики шли. Высматривают, фотографируют. Неизвестно, что будет. Могут на нас прямым ходом пойти немцы. Вчера ушла под Москву целая дивизия из области. С ней Порфирий Аниканович Гладышев, наш оперуполномоченный с левого берега. Не забыл его?
Буренков подвигал скулами, злые огоньки блеснули в узких глазах:
— Он мне едва пулю в висок не пустил. Нет добра в нем.
Коротков покачал головой:
— Провожал я его вчера на вокзале. Вспоминал он тебя. Сказал, чтобы выяснили мы все о тебе точно, чтобы не было ошибки. А ты говоришь...
— Потому что под пулю, может, идет, — задумчиво сказал Буренков. — Может, гибель почуял.
Коротков вздохнул глубоко, не зная, что ответить на эти слова. Где-то там, под Москвой, уже идет осенней грязной дорогой Порфирий Аниканович.
— Идет сейчас навстречу войне и думает о нас с тобой.
Буренков зло хохотнул, но осекся, замолчал.
Коротков встал, прошелся по комнате, слушая тяжелые шаги в коридоре выводного.
— Вот судьба тебе выпала, Роман Яковлевич. Ехал бы дальше с эшелоном, — и не встретил бы Белешина. Жил бы, работал.
— Сеструха у меня здесь, — хмуро ответил. — Думал, застану.
— Ну да еще Груздев. Может, из-за Груздева? Есть, где выпить?
Буренков потряс головой:
— Нет, об этом я не думал. Вспомнил уж потом, как-то после бомбежки.
— Дорогу-то, выходит, знал?
— Сестра говорила. Шила у Евдокии, жены Фадея, девчонкам пальтишки.
— Портниха?
— Перешивает из старого. Хорошая портниха. Сестра хвалила ее.
Коротков прошелся по комнате уже быстрее. Он заложил руки за спину. Жена Фадея — портниха. Что она шьет, из чего шьет? Она — из Чухломы. Белешин — тоже чухломский. Ах, черт возьми! Может, тут связь? Может, Белешин и Емеля ей несли? Портнихе. И она шила на продажу? Как все это будет просто тогда...
Он взглянул на часы.
— Ну, кончаем.
Буренков сам встал без команды.
— Поговорили, значит? Только за тем и вызывали?
— Да, это важный разговор.
— Покурить бы еще.
Коротков достал портсигар.
— Бери больше.
— Вот удивляюсь. Такую беду я принес вам, а вы угощаете папиросами.
— Я скажу надзирателю, что дал папирос.
Буренков шагнул к нему:
— Я хотел бы попросить, нельзя ли в другую камеру. В этой много блатных, не по душе мне это.
— Хорошо. Я прикажу надзирателю. Он переведет.
9.
Коротков вернулся из поездки. На перегоне немецкие бомбардировщики разбили эшелон с эвакуированными. Бомбы буквально разорвали состав. Вагоны рассыпались по откосам, лежали вверх колесами, вспыхивали и горели факелами. Люди разбегались, падали, прошитые очередями пулеметов, их крики доносились, как рассказывали ему, до ближних деревень. Когда он приехал, на станции уже было тихо.
Видел он и вагонетку, на которой, один к другому, лежали те, кто вчера еще были живы, мечтали о чем-то, спали под стук колес, смотрели на небо, на солнце. Вчера еще живые с утра, сейчас, в полдень, — на вагонетке. И подошвы, подошвы, ботинки, туфли, сапоги, просто босые ноги, детская пятка, черная от мазута...
Он вернулся в горотдел разбитый и усталый, и чувство тоски и раздражения заставило отмолчаться перед товарищами. Прошел прямо в кабинет к Демьянову, и тот, увидев его, вскинул радостно брови.
— Страшное дело! — проговорил Коротков, присаживаясь к столу. — Прямое попадание бомб.
— Да я уж знаю, — вздохнул Демьянов. — Но что делать. Война...
— Война, — повторил Коротков.