Алексей Грачев – Дело с довоенных времен (страница 39)

Ага, вот он Коротков! Вот она затея свидания.

— Ты играешь в невинную, Римма, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка не получилась. — Теперь мне ясно, что Коротков надеется вытянуть из меня кой-какие секреты. Но их у меня нет. И ты можешь это передать ему. Он тебя спросит. Нет у меня секретов. Как на духу я перед тобой.

— Я клянусь, Роман, чем хочешь, хошь ребятами своими, — и заплакала. А его опять охватило волнение и тепло к этой потянувшейся к нему женщине. Он обнял ее и покосился на решетчатую дверь, у которой стоял спиной к ним милиционер. Может, и подслушивал, но был далеко, и стук шагов по коридору арестованных и грохот дверей вряд ли давали возможность услышать тихий голос Буренкова.

— Это ничего, — сказал он. — Коль выйду, заработаю новых денег. Может, и побольше. Я же подрывник. Пойду на какой-нибудь канал. Денег много будет... Оденем ребят как следует, выучим их.

Она вытерла сухие уже глаза, и в них он снова увидел жалость. Нет, даже канала ему не видать.

Милиционер постучал, и гулко задрожала дверь. Буренков вздрогнул — точно это выводной на допрос или же к стенке. Помнится, так вот выводили: короткий стук шагов, рука на плече соседа, хриплый вскрик. И уходили в ночь, и нет их, не встречал более. Какие-то лица, улыбки, а то и смех, и плач, и свистящий ветер за стенами, в проволоке, в вышке часовых и замирание сердца, как на качелях: твой черед, Буренков, — а в сердце яростная тоска по жизни. Прошло такое чувство — и вот оно снова. Она, Римма, принесла с собой ту тоску по жизни.

— Ладно, иди, — попросил он.

Милиционер вошел с какой-то нетерпеливой настойчивостью, постукивая каблуками. У него было квадратное лицо и крупный пористый нос.

Роман остановился подле него, попросил:

— Отвернуться, гражданин начальник, нельзя?

Тот осклабился и нехотя повернулся, а Роман взял за плечи Римку и мазнул губами о щеки. Она как-то пугливо отстранилась, и он помрачнел.

— Пугаешься? — хрипло спросил он. — Ну да, падали всегда боится человек.

— Зачем так-то? — проговорила Римка.

Но тут милиционер снова постукал каблуками, махнул уже требовательно.

Он шел по коридору, заложив за спину руки, и все видел это пасмурное лицо женщины с раскосыми глазами, единственной на этой земле, которая пришла когда-то к нему, пила чай с глюкозой. Ему мучительно захотелось глянуть на нее, он шатнулся было даже к коридорному узкому монастырскому стеклу, сквозь которое сыпалась снежная пыль. Но милиционер царапнул кобуру, и он усмехнулся:

— Не бойсь, не выпрыгну.

— От вашего брата всего жди, особенно от тяжелых.

Тяжелый, значит. И он, милиционер, знает это. Ноги стали ватными. Он с трудом дошел до своих нар и лег. Подсели пареньки: на лицах удивление и любопытство.

— С воли приходили? — спросил старший.

Он кивнул головой, отвернулся к стене. Ребята отошли, сели снова играть в серебряные полтинники. Так он пролежал до полудня. В полдень повели на чистку параши. Он понес ее, зловонную и тяжелую. Возвращаясь, в коридоре столкнулся с мужчиной в ватнике.

— Дай помогу, — сказал напарнику и, ухватив ручку параши, спросил:

— Кто к тебе приходил?

— Жена...

— У тебя ведь нет жены, — угрюмо шепнул мужик, и левый глаз его набряк, — тебя спрашивают, шалава. Что ты наговорил?

— Опусти парашу, гад, — попросил Буренков, останавливаясь, и тот выпустил ручку, встал:

— Ну, смотри, клеймо на тебя положили уже...

Буренков шагнул к нему, тот отступил.

— Эй, псих, что ли? Балдоху[12] крикну...

— Эй-эй, вы там! — закричал дежурный в коридоре, застучали его сапоги, и Роман снова потянулся к ручке параши.

В камере, сев на нары, стал оглядывать своих соседей, пытаясь поймать взгляд каждого.

«Клеймо» — это тоже из блатного жаргона, «Клеймо» — это, значит, могут и убить! Этот мужик получил сведения. От кого только? Может, от Арнольда? Есть еще кто-то? Кто? Может, в его камере, может, этот парень, худой и длинный, или тот, с копной светлых волос. Его перевели к ним сегодня из соседней камеры. Он сам напросился. У него длинные руки, и он посматривает, разгуливая по камере. Он не заговаривал ни разу, но Роман видел на себе его пристальный взгляд. Может, ему дано задание удавить Романа. Удавят средь ночи — так обставят, что будто сам, сидя на койке, свил веревку из простыни и удавился. И никто не будет разбираться, никакой следователь. Какое дело им до Буренкова: уголовником меньше. И жутко стало. Нет уж, лучше от властей получить пулю, чем эти урки, забравшиеся в тюрьму от войны, удавят его ночью.

Он встал, прошел по камере и толкнул парня, тот прошипел:

— Позвольте, милый, я же не шмара, заигрывать со мной неча...

И зуб его короткий, «фикса», блеснул, словно лезвие ножа. Отвернулся, не говоря больше ни слова. Конечно, он знает о нем все.

Роман снова сел на койку и стал тупо следить, как опять летают полтинники в руках пареньков.

Выделялся среди них этот белобрысый, быстрый, ловкий, нахальный. Напомнил он Колючку. Такой же был белобрысый и верткий. Всех вел за собой. И его повел из колонии, тринадцатилетнего Ромку. Теперь ему тридцать пять — и только четыре года человеческой жизни. Эх, кабы не война.

— Эй, — махнул он белобрысому. Тот поднялся, подошел, остановился у нар.

— Чего тебе?

— Ты сам-то фартовый, видать, — положил ему руку на плечо Роман. — Тебе уж так, видно, выпала судьба, крест, что ли, — по «коробочкам», по шалманам, по судам. А ребятишек-то ты бы оставил, они смирные.

— Ты кто такой? — окрысился подросток. — Иль воспитатель? Так я их послушал немало в колонии.

Он встал, снова вернулся, что-то сказал приятелям — те недовольно посмотрели в сторону Буренкова. Ну да, сейчас они храбры, жизнь для них потому что стоит на одном месте. Что скажут, когда будет тридцать пять и будут вот, как он, лежать на нарах в камере, а впереди, где-то совсем недалеко, приговор суда. Он снова вспомнил Колючку. Он встретил его на Севере. Его привезли откуда-то с юга в одной партии с таджикскими басмачами — шел в легком пиджачке и тонких затертых брюках. Увидев Буренкова с бикфордовым шнуром на шее, удивленно разинул рот и приподнял кепочку, и в улыбке — не понял Буренков — то ли презрение, то ли почтение и уважение. Он больше его так и не видел. Стройка была велика, на сотни верст. Где был Колючка, кем работал — мало интересовало тогда. Это было его мрачное прошлое — этот маленький человечек с юрким лицом и острыми глазками, кривой ухмылочкой.

Сейчас захотелось узнать все про Колючку. Интересно, кем он вышел на свободу, где он сейчас?.. Подсел сосед по нарам, молодой мужчина с неприметным лицом, шепотом спросил:

— Тебе не было еще суда?

— Нет, не было.

— Меня на завтра обещали. Или фронт или десять лет.

— По какой статье?

— Убийство, неумышленное, — мужчина посмотрел виновато. — В поезде мужик стал спихивать меня с подножки. А я сапогом его в голову. Как думаешь, что дадут?

— На фронт пошлют, — ответил равнодушно. — Мужик ты здоровый. Почему не взяли раньше?

— На броне был.

— Ну, прощай бронь, только и делов. Не бойсь...

Он похлопал по плечу соседа, и тот, криво улыбнувшись, встал с койки. Отходя, точно спохватился:

— Тебе тоже суд будет?

— Что ж мне, манная каша, что ли? — ответил зло.

Он подошел к окну, оно сверкало крестами решеток. Туда пробивался свет дня, брезжил. Значит, там, на воле, было солнце. Здесь — один электрический свет. Достать бы до решеток. Сзади в двери щелкнул «глазок», и он понял: за ним следит милиционер.

До вечера его не покидало ощущение приближающейся опасности. На ужин выдали привычное — крутой ячневой каши, по кружке кипятка. Каша была без соли, кипяток горяч. Во время еды то и дело били зенитки неподалеку. Всю ночь он ворочался, старался не заснуть. И под утро, когда встал тот, с копной волос, он выкрикнул:

— Эй ты, разобью башку!

Парень остановился возле его койки, помедлив, пошел к параше. В руках у него ничего не было. Но назад пошел уже с другой стороны. Значит, надо ему было пройти мимо Буренкова. Сегодня, Роман, победил ты сон, а вот завтра... Завтра будешь спать, как нанюхавшись кокаина. И тогда они подойдут к тебе бесшумно.

8.

— Я так и знал, — пробурчал Буренков, вваливаясь в комнатку, ту самую, в которой недавно сидел с Римкой. — Так и знал, что опять будет допрос.

Коротков взял портсигар. Он сделал вид, что не расслышал слов.

— Закури. Садись и закуривай!

Буренков сел, осторожно вытянул папиросу негнущимися пальцами, сунул к губе. Закурив, уже мирно спросил:

— Надеетесь все же вы, что я темню, гражданин начальник? Вот безвинно я влип, ей-богу.

— Верю я тебе, — отозвался Коротков.

Буренков похмыкал уже смущенно.