Алексей Горшенин – Прощальный свет любви (страница 10)
Спорить с женой дядя Миша не стал, облачился в парадный костюм с орденами и медалями на пиджаке, как раз для таких торжеств предназначенный, и отправился с супругой в Дом культуры.
Ветеранов собралось немного, да и те люди в основном тыловые, «обозные», как называл их дядя Миша. И не удивительно. Время идет неумолимо и работает против ветеранов. Многие из них от старых ран и хворей до срока из жизни уходят. Вот и Василия Плотникова, старшего брата Валентины и его, Михаила Железина, шурина уже нет на свете.
Сначала – торжественная часть в актовом зале. Как водится, выступления, приветствия, поздравления разных должностных и не должностных лиц, офицеров из расположенных в районе воинских частей, школьников… А с ними цветы и подарки ветеранам.
В то, что говорилось со сцены, Михаил Ефимович не особенно вникал. Да и во что вникать? Казенные речи и дежурные благодарности. Но один из выступающих его внимание зацепил.
На сцену тот поднялся из ветеранов последним, замкнув их реденький строй. А когда благодарственные слова предыдущими ораторами были сказаны и подарки с цветами розданы, он вышел из ветеранского строя к краю сцены и сыпанул горохом трескучих слов. О чем он говорил? О том, что война – это страшное кровавое дело, но мы все вынесли, преодолели и героическими усилиями армии на фронте при поддержке народа в тылу одолели врага и уничтожили фашистскую нечисть… А еще о «подвигах, о доблести, о славе» – о том, как с боевыми товарищами прошел он сквозь огонь военных пожарищ, не щадя живота своего сражаясь за свободу Родины-матушки, а потом и Европы, от стен Кремля до Рейхстага, на стенах которого оставил свой автограф…
Говорил мужичок складно, бодро, даже, показалось, Михаилу Ефимовичу, с каким-то, как у пионеров на утренниках, восторгом. Чувствовалось, что выступать ему не впервой и доставляет удовольствие.
«Ишь, как наблотыкался! – вспоминая собственное косноязычие, подумал Железин, глядя в спину бойкому ветерану, вещавшему на краю сцены. – Не иначе в политруках ошивался».
Отбарабанив напоследок сакраментальное «никто не забыт – ничто не забыто» и сорвав аплодисменты зала, «политрук» развернулся на сто восемьдесят и заспешил к своему месту в хилом ветеранском строю.
Пока он шел, Михаил Ефимович успел немного его разглядеть. И что-то в нем Железина насторожило. Ну, во-первых, само обличье. В годах уже мужичонка, однако для фронтовика, войну прошедшего, все равно явно молод. Лицо гладенькое, почти без морщин. «Это во сколько ж годов он на войне оказался? – сам у себя спросил Железин и предположил: – Может, сын полка? Тогда откуда такой иконостас?»
«Иконостас» действительно впечатлял. Своей многочисленностью. Видавший виды китель с погонами старшего лейтенанта, подпоясанный широким кожаным офицерским ремнем, был густо увешан разномастными наградами. Но вот что сразу бросилось в глаза бывшему офицеру Красной Армии фронтовику Михаилу Железину. Они были разбросаны по кителю, как попало: ордена мешались с медалями и разными воинскими и ведомственными значками, вообще неизвестно зачем здесь присутствующими. Так, ордена Красной Звезды и «Отечественной войны» располагались у этого мужика слева, хотя должны по правилам быть справа. А ведь существовала определенная последовательность расположения наград, строгий регламент их ношения, и вольности здесь были недопустимы.
Железин невольно скосил глаза себе на грудь. Все правильно: и оба ордена Красной Звезды, и орден «Отечественной войны» I степени находились на своих местах на правой стороне кителя, четко по ранжиру.
После торжественной части и концерта самодеятельности Валентина Кондратьевна, забрав у мужа цветы, грамоты и подарки, ушла домой, а ветеранов из актового зала препроводили в просторное помещение через фойе напротив. Там их ожидали накрытые столы с коньяком, водкой, вином и закусками. Ветеранов в той же последовательности, какой они принимали поздравления на сцене, усадили в центре банкетного великолепия. Остальные места вокруг в мгновение ока оказались занятыми людьми в основном из районной администрации. Лишь на самом краешке длинного составного стола притулились офицеры из воинской части, а с ними районный военком.
Оглядывая присутствующих, Михаил Ефимович неожиданно увидел справа от себя, можно сказать, бок о бок того самого ветерана, который держал на сцене ответное слово. Вблизи он показался еще моложе – и до семидесяти никак не дотягивает.
Глава районной администрации провозгласил первый заздравный тост. В ответ раздался со всех сторон рюмочный перезвон. А «ветеран» справа повернулся к Михаилу Ефимовичу всем туловищем и потянулся наполненной рюмкой:
– Давай, земеля, за нашу победу!
Железин нехотя чокнулся, выпил.
– Ты закусывай, закусывай! Салатик вот добрый, колбаска ништяк, а главное – бутербродики с икоркой. Налетай, торопись, – весело скалился он нержавейкой вставных зубов и доверительно дошёптывал, на ухо: – пока чиновники сами все не смели. Они такие…
Михаил Ефимович молча жевал бутерброд с красной икрой, реденько разбросанной по тонкому слою бледного и безвкусного сливочного масла на ломтике белой булочки, а взгляд его тем временем невольно блуждал по «иконостасу» соседа. И вновь удивлялся Железин, сколько всего нацеплял на себя этот странный субъект. Обвешался, как новогодняя елка игрушками. Награды, правда, в основном юбилейные. Но есть и боевые. Тот же орден Красной Звезды. Узрел, однако, Михаил Ефимович и награды, никогда им не виданные. Вон блестит-красуется орден Сталина. Что за диковина? Внешне на орден Ленина похож. Только в обрамлении золотых колосьев не Ленин, а лицо Сталина.
Голос соседа справа отвлек Железина от созерцания его наград:
– За боевых товарищей! – снова потянулся тот к Михаилу Ефимовичу наполненной рюмкой. А когда выпили, протянул ему руку: – Федор.
– Михаил, – автоматически отозвался Железин, но на призыв к рукопожатию не отреагировал.
Не обратив на это внимания, а, может, просто делая вид, Федор панибратски потрепал Михаила по плечу.
– Что ж это ты награды свои понавесил как попало, – спросил его Михаил. – У каждой свое место должно быть по правилам ношения орденов и медалей.
Федор смутился. Но только на миг. Потом доверительно признался:
– Да спешил, земеля, некогда разбираться было.
– И где это ты столько навоевал? – поинтересовался Михаил Ефимович, кивая на грудь своего соседа.
– А! – небрежно махнул Василий. – На разных направлениях. Бросали с фронта на фронт. Сейчас и не упомнишь, где в каком месте кровушку проливал. Сёдни здесь – завтра там…
«Ежели б „проливал“ ее всамделе, запомнил бы, на весь остаток жизни запомнил», – как от зубной боли поморщился Железин, а вслух спросил:
– С какого ж ты, парень, года?
– С сорок че… – начал, было, Федор, но осекся, сменившись на мгновение в лице. Но тут же, как ни в чем не бывало, вновь засияв «нержавеющей» улыбкой, зачастил: – Да какая, земеля, разница? Мои года – мое богатство!.. Каюсь, прибавил себе несколько годиков, чтоб повоевать.
«Повоевать»… Звучало, как «поиграть». Нашел, сволочь, игру!..
Железин угрюмо смотрел на Федора, и в нем начинала подниматься темная душная волна. А тот, спеша перевести стрелки на другое, спрашивал:
– Ты, земеля, часом не в курсе: льгот нам, фронтовикам, никаких новых по случаю юбилея Победы не добавили?
– Нам, фронтовикам, – не добавили. А вам… – Михаил Ефимович подбирал нужные слова и не мог подобрать. Не мастак он все-таки был складно говорить! – Не знаю…
Между тем темная душная волна, знакомая Железину еще с фронтовой поры, поднималась все выше. Так бывало с ним в самые тяжелые моменты боя, когда всё оказывалось на грани быть или не быть и могло качнуться в любую сторону – пан или пропал.
Василий же, чуя растущую к нему неприязнь оппонента, вильнул в другую сторону.
– Нет, Миша, здесь ништяк! Хоть и район. И выпить хорошо можно, и пожрать. Даже вон, смотри какие клевые, лангеты нам принесли! В прошлом годе был на ветеранском сборище в областном центре. Так что ты думаешь? Одним чаем с бутербродами угощали. Представляешь, чаем! В окопах и то лучше кормили…
– Почем ты знаешь, что лучше?
– Дак помню я!
– Чё ты можешь помнить? Тебя и близко с окопами не было! – возмущенно рявкнул Железин. – Ты тогда еще под стол пешком ходил. Если вообще из мамкиной утробы вылез. А теперь к фронтовикам лепишься, байки тут рассказываешь, как героически фашиста бил. Да ты его, сволочь, в глаза никогда не видел!
Федор вскочил, как ужаленный, отчего «иконостас» его зазвенел на разные голоса. Был он чуть ниже, но плотней и коренастее сухощавого Железина.
За столами притихли, устремив на них взоры.
– Ты чё, ты чё! – испуганно заверещал Федор и щелкнул себя по кадыку: – В башку ударило?
– Свою побереги, гнида ряженая!
Темная, душная, а теперь и едкая, как кислота, волна ненависти к этому наглому циничному самозванцу, подогретая выпитым, и вправду ударила в голову и застила Михаилу Ефимовичу белый свет. Он вдруг увидел в этом завсегдатае ветеранских чествований и фуршетов рыжего немца, с которым в одном из боев ему пришлось сцепиться в рукопашной. Тяжел и кровопролитен был тот бой. Уже много бойцов его взвода полегла. Но и в рукопашной никто не хотел уступать. Рыжий выскочил на Михаила неожиданно, откуда-то сбоку. Фашист был здоров и силен. Михаилу пришлось очень туго. И он, наверное, от рук этого фашистского верзилы тогда бы и погиб, не переполняй его в тот критический момент – пан, или пропал – лютые злость и ненависть.