Алексей Горшенин – Прощальный свет любви (страница 11)
– И такая, Серега, меня обида взяла! – сказал дядя Миша, заново переживая инцидент в ДК. – Не за себя, нет! Чё я? Мне повезло: я, слава богу, уцелел и вон уже сколь после войны живу. За ребят, с кем воевал, с кем «высотки» брал и Днепр форсировал, обидно. Молодыми пацанами гибли, пожить не успев. Знать бы им, что через десятки годов объявятся такие вот клоуны в побрякушках и начнут их боевые заслуги себе присваивать да врать на каждом углу о войне, на которой не бывали, о геройстве своем! Да разве за это парнишки наши жизни отдавали? За таких вот прохвостов и паскудников, которые ноне по мероприятиям шастают, норовя выпить-пожрать на халяву. А еще, видал ты, льготы ни за хер собачий норовят получать! И ведь не прячутся даже, в наглую. И то – мертвые в свою защиту уже ничего не скажут. Что больше всего и обидно. И такая злость во мне закипела, такая ненависть! Все во мне помрачилось. «Щас крышку сорвет!» – только и успел подумать…
И действительно сорвало. Крупный жилистый кулак Железина после короткого, без замаха хука врезался в правую скулу Федора. Было это столь неожиданно, что тот не успел никак среагировать, а просто кулём повалился на пол рядом со столом. В зале ахнули, загомонили, мало понимая, что происходит. Федор тем временем зашевелился, приподнялся на четвереньки. Михаил Ефимович схватил его за шиворот, поставил на ноги, дабы не бить лежачего, и снова ударил, теперь уже под дых. А когда Федор рухнул повторно уже в полном беспамятстве, Железин, смачно выматерившись, с презрением плюнул на него.
И тут началась кутерьма. «Ветерана» отливали водой, а примчавшиеся охранники ДК взяли Михаила Ефимовича, завернув ему руки за спину, в полон. Он не сопротивлялся. Потом приехала скорая помощь для Федора и милицейский наряд для Железина.
В отделении хмель и злость успели выветриться, и Михаил Ефимович уже более-менее спокойно поведал о причинах своего поступка. Они были понятны, как божий день. Тем более что работники милиции вполне были осведомлены о липовых «фронтовиках», гастролирующих по российским городам и весям. Причем гораздо лучше подлинного фронтовика Железина, впервые лицом к лицу столкнувшегося с одним из них.
Михаила Ефимовича в райцентре, где к этому времени он проживал уже не один год, хорошо знали и очень даже ему сочувствовали, а примчавшийся следом за ним в отделение военком и вовсе встал за него грудью, заявив, что на его месте сделал бы то же самое. И все-таки милиция пребывала в некотором замешательстве. А вдруг медики телесные повреждения признают? Хорошо если легкие, можно штрафом или условным отделаться. А если тяжкие? Тогда по 111 статье немалый срок светит. Осталось ждать медицинского заключения и заявления потерпевшего.
Часа через два из районной больницы позвонил обследовавший потерпевшего врач и сообщил, что косвенные признаки легких телесных повреждений имеются: обширная гематома на правой половине лица и легкое сотрясение мозга. Однако на вопрос, может ли потерпевший написать сейчас заявление в милицию, врач, помявшись, ответил, что наверняка мог бы, да только писать некому – исчез он, сбежал из больницы.
– Знает, собака, чье мясо съела! – злорадно и облегченно вздохнул военком, а милиционеры, поздравив Михаила Ефимовича с днем Победы, отпустили с миром, доставив домой на служебном «газике».
Пока мы вели с дядей Мишей разговор, к нам на бревнышко подсел один из его внуков, Любин сын-студент Миша. Чтобы не путать с дедом, в семейном круге Железиных его звали Мишаней. Мишаня учился в техническом университете, жил в общежитии, а на каникулы приезжал сюда к родителям. Здесь наслаждался природой, ходил по грибы, на рыбалку. С нее он сейчас, как раз и возвращался.
– Плохо клюет, – пожаловался Мишаня.
– И где они только их берут? – никак не реагируя на внука, удивлялся дядя Миша.
– Ты о чем, деда?
– Это он о липовых фронтовиках, наградами обвешанных, – объяснил я.
– Да элементарно, Ватсон! – сказал Мишаня. – Нынче, деда, и награды любые, начиная от царствования Петра I, и до наших дней, и форму любого рода войск со всеми аксессуарами можно купить.
– Где, в магазине? – аж подскочил дядя Миша.
– Кое-что, из современного, и в магазине – в военторге. Но в основном – на «балочке», у коллекционеров.
Дядя Миша недоуменно воззрился на внука.
– Ну, на толкучке, – пояснил Мишаня. – Можешь как-нибудь прокатиться до города и посмотреть. Там по выходным в парке «Березовая роща» коллекционеры тусуются и раритетом разным обмениваются и торгуют. Всякие ордена, медали, воинские значки и знаки отличия можешь купить, форму, оружие. Даже пулемет Дегтярева времен Великой Отечественной я видел. Так что при желании и формой любой можно обзавестись, и наградами. И прикидывайся на здоровье кем угодно!
– А у них-то, у продавцов этих, откуда всё? – не унимался дядя Миша.
– Ну, разными путями добывают. Кто у родственников умерших фронтовиков покупает, потом перепродает, а у кого – ворованное. Оружие – в основном от «черных копателей». Много наград и вовсе самопальных.
– То есть?
– Самодельных. Сейчас до фига разных умельцев развелось. Какую хочешь награду закажи, заплати, сколько скажут – и тебе сделают под твой заказ очень даже похожую. Иной раз не отличишь от настоящей. Особенно издали. А можешь и сам какой-нибудь орденок придумать, Тоже изладят.
– Ага… – вспомнил дядя Миша диковинную награду на груди самозванца. – Орден Сталина!
– Есть такой, – подтвердил Мишаня. – Но здесь немного другая песня. Это не государственная, а общественная награда. Ее придумала в КПРФ и учредила в конце девяностых так называемым «Постоянным Президиумом Съезда народных депутатов СССР». Один в один похожа на орден Ленина, только с профилем Сталина. В начале двухтысячных награды, похожие на государственные, изготавливать запретили. Хотя за ваши «бабки», не афишируя, орденок этот можно заиметь и сейчас. Так что, деда, все сегодня продается и покупается: и дипломы, и справки любые, и, как видишь, награды, даже самые высокие, если хватит бабла.
– Да уж, поистине – всё на продажу! – вздохнул я, вспомнив одноименный польский фильм Анджея Вайды глубоко советских времен. А дядя Миша только горестно покачал головой.
Больше ни тот ряженый самозванец, ни ему подобные мошенники на жизненном пути Железина не возникали. Однако и сам он любые мероприятия, куда приглашали ветеранов войны, с той поры полностью игнорировал. А день Победы отмечал дома в семейном кругу. С годами круг становился все уже. Родители умерли. Дети, взрослея, разъезжались, вили свои гнезда на стороне. В конце концов, в их просторном доме остались только он с Валентиной да Люба с мужем. С ними дядя Миша обычно и встречал «праздник со слезами на глазах».
Теперь вот и Валентина Кондратьевна ушла от него…
10
Потрясенный смертью жены, дядя Миша и дал слабину, пустившись во все тяжкие. Но пил, тем не менее, с оглядкой, опасаясь попадаться на глаза дочери – училка, все-таки, строгая. Прикладывался не в самом доме, а где-нибудь в бане или сарае. «На грудь» принимал обычно один. Иногда зазывал зятя. Но Люба была начеку, и всякие попытки мужа составить отцу компанию пресекала на корню.
Дядю Мишу я в сарайчике и нашел. Здесь было его любимое место. К стене напротив входа примыкал верстак с прикрученными к нему среднего размера тисками. А поверх верстака на полках и полочках, навесных шкафчиках можно было найти различный столярный и слесарный инструмент, гвозди, шурупы, болты, гайки, резиновые прокладки в консервных банках и пластмассовых коробочках, мотки проволоки, электрического шнура, и всякую другую всячину, необходимую в хозяйстве рукастого мужика. У верстака стояли две сколоченные хозяином табуретки. Здесь дядя Миша любил проводить свободное время, что-нибудь ремонтируя или мастеря для дома. Здесь же теперь и тоску самогонкой глушил.
Увидев меня, дядя Миша обрадовался. Закрывая за мной дверь сарая, он выглянул, на улицу, словно убеждаясь, что за мной нет «хвоста», и задвинул изнутри засов. Дядя Миша извлек откуда-то из темного угла под верстаком початую бутылку, достал из шкафчика огурцы, хлеб, огрызок колбасы, два граненых с ободком стакана.
– Скрываешься? – усмехнулся я, наблюдая за его приготовлениями.
– Приходится, – развел он руками. – Любка шагу ступить не дает, пасет.
– Переживает, – сказал я. – Шутка ли! Недавно мать похоронили, а теперь и ты, неровён час, кони двинешь, если и дальше так продолжать будешь, – показал я на бутылку. – Сбавил бы обороты!
– А на хрена, Серега, мне теперь жизнь? С одним крылом трепыхаюсь. Заснуть бы – и не проснуться!
– Ну, это, дядь Миша, не тебе решать. Бог дал – бог взял. А пока не взял – живи!
– Живи… – морщась, он отхлебнул из стакана. – Нет для меня, Серега, больше жизни без Валентины, нет.
– Слушай, дядь Миша! – пришла в голову, как мне показалось, хорошая, можно даже сказать, спасительная для него мысль. – А давай мы тебе новое крыло найдем?
– Как это? – не понял он.
– Бабенку какую-нибудь одинокую подыщем.
– Зачем? – опять не врубился дядя Миша.
– Чтоб вторым крылом тебе стала. Будете вместе век свой доживать. Ты мужик еще ничего себе! Еще и молодуху можешь себе отхватить.
– Эх, Серега, – с укоризной покачал дядя Миша головой. – Крыло у человека… Да и у птицы тоже… Это тебе не запчасть к машине. В тракторе ежели полетела какая деталь, нужной такой же заменил – и все дела. А крыло… Оно вырасти из самого тебя должно, расправиться, твоей частью стать. И чтоб в полном согласии с другим твоим крылом быть. Как это… – наморщил он лоб. – Единосущным и нераздельным, вот! – торжественно поднял дядя Миша указательный палец.