Алексей Герасимов – Серый снег (страница 3)

Снегоход подпрыгнул и замер. За ним встали сани. Из горловины наполовину заполненной бочки выплеснулся багровый веер из брызг. Он попал Паше прямо за шиворот и на шлем. Тепло! Чужая кровь опалила кожу. На секунду мир перед глазами затянуло красным занавесом. Он зажмурился и… увидел. Кабан. Тот самый огромный секач. Стоит в метре от «Бурана». Уши опущены. Клыки наружу. И он… улыбается? Оскал мёртвой плоти, полный немого обещания. Паша вскрикнул, дико, по-звериному, и распахнул глаза.

Темнота. Никакого кабана.

– Хватит жрать спирт, дебил! – рявкнул Костя. Младший брат рванул газ. «Буран» с хрустом вырвался из плена коряги. Сзади, в бочке, тихо булькнуло. Из её горловины медленно поднялся белый пузырь размером с кулак. Он повисел в воздухе, как призрак, затем лопнул с едва слышным хлюпом. Пар из пузыря повис на мгновение, словно задумавшись, а затем поплыл следом за удаляющимся «Бураном», как хвост призрачной кометы, быстро растворяясь в ледяной темноте.

Избушка на краю просеки встретила их запахами: плесенью, въевшейся в брёвна; старым самогоном, пролитым на пол; разлитой соляркой, горькой и едкой. Запахами дома. Костя, кряхтя, сбросил оставленную для пропитания полутушу с саней прямо под окна. Он накрыл её грязным брезентом – не столько от волков, сколько чтобы не видеть этих стеклянных молочно-голубых глаз, которые мерещились в темноте.

«До утра…» – подумал он, но мысль тут же оборвалась.

Паша рухнул на жестяную раскладушку. Дрожь лихорадки сотрясала тело, сгущая воздух в избе до состояния киселя. На покрасневшем лице и шее выступила испарина – густая, липкая, как будто он только что пробежал марафон. При этом тело под промокшей телогрейкой оставалось ледяным на ощупь. Парадокс боли.

Костя, бормоча что-то под нос, поставил закопчённый чайник на печурку-буржуйку. Из фляги вылил последние капли огуречного спирта в металлическое нутро. Пламя стремительно загудело и тут же воздух в избе наполнился сладковато-кислым запахом. Не дымом сырых поленьев. Нет. Это был отчётливый, жирный, тошнотворный аромат разогретого сала. Свежего. Горячего. Идущего словно из ниоткуда.

Паша рванул ворот телогрейки, пытаясь вдохнуть спёртый холодный воздух. Из-под воротника повалил густой пар, как из котла. Снаружи скрипнула доска крыльца. Лиса? Ветер? Но Паше послышалось другое: чир… чир… Медленно, с отвратительным, наслаждающимся скрежетом. Будто кто-то огромный и злой ковыряет клыком об промёрзшую землю.

– Костян… – прохрипел Паша. Его глаза, лихорадочно блестящие, были прикованы к запертой двери, – там кто-то есть! Слышь?

Брат, стиснув зубы, подошёл к двери и резко распахнул. Тёмная просека была пуста. Только снег, искрящийся под низкой кровавой луной, которая только-только выползла из-за чёрных сосен. От снега поднимался пар – густой, белый, как из гигантских варочных чанов. Костя закрыл дверь и запер щеколду. В этот момент скрип повторился. Прямо за дверью. Глубокий. Длинный. Царапающий. Как если бы когти медленно провели по деревянной обшивке.

Паша впал в горячечный бред. Ему снились кабаны. Они стояли в снегу, неподвижные, как статуи. А из глаз вместо слёз сочилась молочная кровь. И вдруг шкура с животных начала опадать. Показались лица. Лица братьев Чуприных. Его лицо. Лицо Кости. Но туловища оставались звериными – шерсть, клыки, копыта. Они смотрели на него своими мёртвыми стеклянными глазами…

Он дёрнулся, проснувшись с ощущением, что его душат. Во рту вкус ржавчины, густой и металлический. На губах засохла черноватая корка. В носу нестерпимый зуд, точно там копошатся черви. Рука… рука пылала. Опухоль багряным, синюшным волдырём раздулась от запястья почти до локтя. Ему было адски жарко, как в бане, но каждый выдох вырывался изо рта густым ледяным паром, словно он наглотался сухого льда.

Костя сидел у стола, уставившись в тусклое окно, за которым виднелся контур тайги. Он не пил. Просто сидел. Снова послышался скрип. Теперь отчётливее. Не царапанье по двери, а хруст. Он хотел было подняться, проверить, но ноги будто налились свинцом. От страха? Или что-то другое?

– Спи… – сказал он Паше, заметив, что брат открыл глаза. Голос был глухим и безжизненным.

Но сон к старшему не пришёл. Сквозь широкие щели в рассохшихся досках пола вдруг потянуло тёплым смрадом. Пахло варёной капустой и тухлым яйцом, сдобренным жидкой плесенью, которая щекотала ноздри и вызывала приступы тошноты. Паша согнулся пополам. Изо рта брызнула тёмная рвота – густой, почти чёрной массой. Она размазалась о промёрзший пол и зашипела, как сода, залитая уксусом. Поднялось облачко едкого пара.

Костя вскрикнул, инстинктивно рванув на помощь. И вдруг понял. Тёплый вонючий туман валил не только из-под пола. Его основной поток шёл из-под двери, из щели на пороге, прямо от того места, где лежала часть туши под брезентом. Он протянул руку к двери. Дерево было не холодным. Оно было влажным. И тёплым. Как ткань живого, но крайне больного тела.

02:10

Небо над избушкой посветлело. Низкая, огромная, как переспелая лопнувшая смородина, луна вылезла из-за чёрных сосен. Багровый свет залил двор. Сани с брезентом выглядели как огромное блюдо, полное сырого тёмного мяса, выставленное на пир для незваных гостей.

Дверь избы дрожала. Не от ветра. Паша стонал на раскладушке, его стоны превратились в булькающее хрипение. Костя, сидя у стола, лихорадочно пытался вспомнить слова молитвы. Хоть Отче наш, хоть что-то, хотя реально не молился в церкви ни разу в жизни. Слова путались, превращаясь в бессмыслицу. Его взгляд упал на обрез, прислонённый к печке. Ружьё! Он потянулся к нему. Но пальцы… Кожа на них потрескалась, как старый лак на картине, обнажая розоватую мокнущую плоть. Больно! Рукоять ружья в его затуманенном желеобразном взгляде словно плыла, расплывалась, ускользала.

Снаружи скрип повторился. Громче. И вдруг – выбухнула доска на крыльце! Костя затаил дыхание, сердце колотилось как бешеное. В наступившей тиши, звенящей после взрыва доски, он услышал… хлюп. Отчётливый, влажный, мерзкий звук. Точь-в-точь как когда выдёргиваешь сапог из глубокой засасывающей трясины.

Он хотел закрыть глаза. Спрятаться. Но веки не слушались. Они были сухими, как пергамент. Он не мог оторвать взгляда от окна. Багровый свет луны заполнял зрачки, превращая мир в кровавую баню. И в этом багровом круге Костя увидел тени. Нечеловеческие. Кабаньи головы. Три? Четыре? Они двигались по двору, низко опустив рыла. Нюхали воздух. Но не трогали мясо под брезентом. Не трогали. Как будто знали, что оно… испорчено? Или… предназначено не им?

Одна из теней, самая большая с очертаниями секача, медленно повернулась к запотевшему грязному окну избы. Её уши, огромные, лопушистые, зашевелились, будто прислушиваясь… к жалостным стонам старшего брата. К бешеному сердцебиению младшего. К тиканью их обречённости.

Удар.

Не снаружи. Внутри головы Кости. Хруст кости, лопнувшей словно под прессом. Мир накренился, поплыл и потонул в кроваво-красной мути. Последнее ощущение перед тем, как тьма поглотила его целиком – тёплая жидкость, заструившаяся по губам. Солёная. С кислинкой. И с сильным металлическим привкусом ржавчины.

Глава 1. Ловушка

05:32

Галина Павловна Кондратьева открыла глаза за три минуты до будильника. Вырванный из сна организм хозяйки магазина «Продукты и Мясо» ещё цеплялся за последние тёплые обрывки радостных образов. Снилось лето, сонный шелест берёз над прудом и шестилетняя дочь, кормящая уток. Но органы чувств безжалостно возвращали в действительность. Запах подгнивших овощей со склада, пропитавший её каморку насквозь. Пыльный холод и вечная сырость, просачивающаяся сквозь потрескавшиеся плиты. Кисловатый дух тлеющей золы в буржуйке. Женщина лежала, прислушиваясь, как за тонкой стенкой в коридоре потрескивал и шипел терморегулятор. Старая железяка билась как рыба об лёд, пытаясь вытянуть температуру с жалких четырнадцати градусов к чему-то, напоминающему человеческое существование. Февраль. Месяц, когда зима уже не ревёт, а тихо душит, затягивая петлю ледяной удавки. Жители Чурилово в этот период перестают сверяться с календарём. Какая разница, какое число, когда по радио неизменное: «Минус двадцать семь, ощущается как минус тридцать пять»? Цифры холода вытеснили дни недели.

Трещина в раме окна, тонкая, как след от лезвия бритвы, пропустила внутрь струйку воздуха. Не просто холодного. Колючего. Злого. Он словно нашёптывал ледяным голосом: «Вставай, барыня. Проспишь ревизию, столичные пижоны с официальными бланками разорвут твой магазин на лоскуты. Да и штраф влепят такой, что Таньке в Челябинске не учиться придётся, а унитазы драить». Галина выдохнула непотребное слово, повисшее в воздухе белым облачком пара, и откинула тяжёлое ватное одеяло. Несмотря на то что спала в спортивном костюме, холод вдарил по телу увесистой оплеухой. Натянула валенки прямо на шершавые шерстяные носки, пропахшие потом и отчаянием. Пол под ногами был не просто холодным. Он был каменным, мёртвым, как содержимое морозилки. Из-за стены донёсся предсмертный хрип генераторного насоса. Бульканье, захлёб… и тишина. Бак опустел. Снова.

«Дизель жрёт, как конченый алкаш перед завязкой», – пронеслось в голове. Галина натянула пальто, потёртое и пропахшее кофе «3 в 1», и вышла во двор. Ночная метель улеглась, оставив после себя девственно-белое покрывало. Свежая «пудра» лежала ровным слоем, сглаживая геометрию мёрзлой почвы. Если под колеёй от саней Чуприных и была кровь, её теперь точно не увидят. Снег похоронил всё. Аккуратно. Бесшумно. Как опытный могильщик.