Алексей Герасимов – Пробудившийся 2: Империя плоти (страница 2)

Увидев сына с азбукой в зубах, волчица рассмеялась. Звук был низким, хрипловатым, но бесконечно тёплым.

– Опять твои деревяшки грызёт? Я же говорила, в его возрасте пора учить важному, – волчица бросила бельё на лавку и подошла, обняв меня сзади. Её запах ворвался в лёгкие, мгновенно затмив все ароматы леса. Тёплый, глубокий, с нотами спелой смородины, выгоревшей на солнце шерсти и чего-то неуловимого, сугубо личного. Запах дома. – Он должен уметь не буквы читать, а следы. Чуять ветер, знать, откуда пришла добыча недельной давности или куда ушла беременная лосиха. А твой Гравилат ему не подскажет, с какой стороны ждать опасность.

Я положил ладонь на шерстяную руку, обвившую мою грудь.

– Он должен знать больше, чем просто как выжить. Знать, почему растёт трава, как устроены звёзды, что такое этикет и мораль…

– Этикету его научит стая, – парировала Люция, покусывая моё ухо. – А мораль у волка проста. Не тронь чужого щенка, делись мясом со стаей и не нападай первым. Но если напали – рви глотку. Всё.

Я возмущённо фыркнул. Этот спор успел обрести в нашей семье статус фундаментального. Цивилизация против природы. Разум против инстинкта. Я, как всегда, чувствовал себя в нём на весьма шаткой почве. Потому что аргументы Люции здесь, в Эмбрионе, работали. Ежедневно.

– Я не хочу, чтобы он, как я в тридцать лет, учился не рвать глотку первому встречному из-за вспышек гнева, – в моём голосе слышалась горечь. Воспоминания о первых месяцах в роли Пробудившегося, когда моя собственная ярость пугала даже меня, до сих пор иногда снилась по ночам.

Неосознанно я сжал кулаки. И тут же почувствовал знакомый, тревожный зуд в костяшках. Я посмотрел вниз. Ногти на пальцах стремительно потемнели, стали толще и удлинились на полсантиметра, обретая явственный изгиб и текстуру, похожую на когти саблезуба. Сердце ёкнуло. Я немедленно расслабил ладони и сделал глубокий вдох, представляя, как сила отливает обратно, в глубь тела. Будто нехотя, когти вернулись к нормальному виду. Но Люция заметила. Её объятие стало чуть жёстче.

– Контроль, – тихо сказала она мне на ухо. Так, чтобы Лир не услышал. – Он держится. Ты стал лучше.

– Иногда мне кажется, что он держится на честном слове и твоём запахе, – признался я, прикрывая глаза.

Лир, уловив перемену в настроении взрослых, наконец выпустил из пасти пластину и, фыркнув, обернулся обратно. Теперь он сидел голышом с довольным видом. Одежда, как обычно, валялась после трансформации на земле.

– Надоели буквы, – заявил он. – Хочу поймать кролика.

Люция торжествующе на меня посмотрела.

– Видишь? Инстинкты. Могу взять Лира с собой, покажу ему кроличьи тропы.

Я сдался. Не впервые. Поднял пластину и вытер её о штаны.

– Ладно. Но завтра мы выучим «Д», «Е» и «Ж». Дрок, ежа, жимолость. Договорились?

Лир кивнул с преувеличенной серьёзностью, но глаза мелкого уже бегали, выискивая новые объекты для исследований. Взгляд упал на дерево Эола, листья которого мягко вспыхнули тёплым золотом, отражая моё смешанное чувство любви и лёгкой досады. Мир Эмбрионы был одним сплошным, бесконечно интересным уроком выживания. И мои попытки привнести в него значимость земных знаний разбивались об этот простой факт.

– Он уничтожает в себе культурный слой человечества, – проворчал я, наблюдая, как сын мочится на корни дерева.

– У нас нет культурного слоя, – спокойно напомнила Люция. – Есть слой мяса, слой костей и слой памяти.

Лир, закончив дела, вновь обернулся волчонком и полез к маме, пытаясь залезть на колени. Люция почесала его за ухом, и мальчик растаял.

– Видишь? – сказала она мне. – Ему скучно. А ты…

Она понюхала воздух возле стола, скривилась, словно почувствовала что-то лишнее.

– Ты пахнешь напряжением. Он это слышит.

– Я пахну отцом, – сказал я. – Который пытается научить сына читать.

Люция подняла бровь.

– Зачем?

Я открыл рот… и понял, если скажу «потому что это важно для развития личности», жена посмотрит на меня тем самым взглядом, которым смотрят на волка, пытающегося стать травоядным.

– Потому что… – я сделал глубокий вдох. – Потому что знания, это оружие.

– Наше оружие – это когти с клыками, – спокойно парировала она.

– А мозги? – возмутился я. – Мозги тоже оружие в мире, где тебя не всегда спасут когти.

– Его будут спасать запахи, – сказала Люция. – Он должен знать, как пахнет кролик, когда тот испуган. Как пахнет лиса, когда врёт. Уметь различать шёпот ветра. Ты всё ещё думаешь, что мир устроен как твоя старая жизнь. Там, где люди сидели… как ты рассказывал… в школах?

Я тут же вспомнил. Класс. Пыльный мел. Училка по литературе, которая рассказывает о «высоких идеалах». И я, пятнадцатилетний Александр сидит за парной и думает, что идеалы никак ему не помогут, когда за углом тебя ждут хулиганы. Здесь идеалы тоже не помогали. Но хотя бы никто не делал вид, что всё «прилично».

– Пойдём, – сказала волчица, словно закрывая тему. – Сначала прогулка. Потом буквы. Так будет честно. Он должен знать, что мир состоит не из одних лишь дощечек.

Щенок радостно тявкнул. Я вздохнул.

– Ладно. Но после прогулки он будет заниматься.

Люция улыбнулась. Той улыбкой, от которой в груди всегда становилось теплее.

– Скорее всего, он будет спать, – сказала она. – А вот ты… будешь заниматься со мной.

Женщина сказала это так спокойно и буднично, как «после дождя будет грязь». От этой непосредственности по спине пробежал возбуждающий холодок. В Эмбрионе интим не был тайной. Он был частью жизни. Как еда и как сон. Как вечерние разговоры у огня. Когда мы шли по тропе к опушке, я видел доказательства этого. На соседнем дворе пара волков сидела на бревне. Самец – большой, серый, со шрамом на морде вычёсывал своей самке шерсть на загривке. Это выглядело почти невинно… пока я не уловил запах, который оба оставляли в воздухе. Спокойная уверенность, «ты моя», «я твой» и «не подходи». Они не прятались и не торопились. Просто жили. Потому что тело не враг. Тело – язык. И, честно говоря, мне это нравилось. Но иногда и пугало.

***

Вечер наступил быстро. После ужина из тушёного мяса кабарги с кореньями и лесными грибами мы укладывали Лира. Ритуал был нехитрый. Люция вылизала ему лицо и руки, приведя в должный с точки зрения гигиены волчицы вид, а я рассказал сказку. Про храброго волчонка, который нашёл потерявшийся звёздный свет и вернул его на небо. Гибрид фольклора из двух миров.

Лир вырубился почти сразу, свернувшись клубком на лежанке. Сначала щенком. Потом, уже во сне, обернулся мальчишкой. Сын дышал ровно, иногда вздрагивая. То ли снилось что-то, то ли тело училось удерживать форму. Я сидел рядом и смотрел на него так долго, что даже сам себе показался сентиментальным.

– Он сильный, – сказала Люция тихо, подходя сзади. – И упрямый.

– В кого бы это, – вздохнул я.

Она фыркнула мне в волосы.

– В нас обоих, – сказала она. – Это хорошо. Упрямые выживают.

Когда дыхание сына стало глубоким и ровным, в хижине воцарился звук треска поленьев в очаге и стрекот ночных насекомых, Люция взяла мою руку и потянула на кухню. Логово из шкур, наш «семейный угол» был слишком близко к спящему сыну. Стол же был центром жизни. Мы тихо прошли на кухню. Моя любимая часть дома. Здесь пахло древесиной, травами и тёплым камнем печи и было много моих личных штуковин. Полка с банками, где я подписывал содержимое буквами, которые Лир пытался сожрать. Сушилка для трав. Ножи, которые я точил вечерами, потому что это успокаивало.

– Садись, – сказала она. – Я хочу обновить метку.

– Сейчас? – я автоматически посмотрел на дверь спальни.

– Сейчас, – спокойно ответила Люция. – Пока он спит. Это важно.

Волки в стае не любили оставлять важное «на потом». «Потом» могло и не наступить. Я перенял эту привычку, хотя в прежней жизни откладывал всё. Даже жизнь. Люция сняла с полки глиняный сосуд.

– Масло, – сказала она.

– Я помню.

– Ты помнишь головой, – фыркнула она. – А надо телом.

Она поставила сосуд в тёплую воду и подождала, пока масло согреется. Затем открыла крышку. Запах ударил сразу: терпкий, травяной, чуть сладкий, с ноткой чего-то горького, как полынь. Это было не просто масло. Смесь из местных растений, которую Люция делала сама, каждый раз составляя по-разному. Под настроение, под сезон, под угрозы.

– Это… – начал я.

– Это для дома, – сказала Люция. – Чтобы чужие запахи не цеплялись. Чтобы ты оставался… здесь.

Я не спорил. Я давно уже понял: у неё «метка» не про собственничество в человеческом смысле. Это про безопасность. Про «ты часть стаи, и стая тебя узнает». Она подошла ближе.

– Снимай, – сказала она просто.

Я снял рубаху.

– Тише, – шепнула она вдруг.

– Я молчал.

– Ты думаешь слишком громко.

Я тихо фыркнул, сдерживая смех. Её шершавые, но удивительно нежные ладони начали втирать масло в мою кожу. Движения были ритмичными, знающими. Сначала шея, где, как она говорила, «пульсирует жизнь и запах выходит наружу». Потом грудь, над сердцем. Каждое из движений было не просто массажем. Обряд. «Тёплая метка». Так волчицы обновляли связь с партнёром, пропитывая его своим запахом. Напоминая себе и ему: это мой, это моё!

– А помнишь, наш первый раз? – голос волчицы был низким, воркующим прямо у уха. – Ты тогда прыгал, как ошпаренный и говорил, что щекотно.

– Как такое забыть? Ты придушила меня, прижав к полу, и сказала, что если я не успокоюсь, то «метка» будет поставлена укусом в шею, – я усмехнулся, вспоминая тот смехотворный и вожделенный ужас первых недель сближения. Меня, цивилизованного ботаника, пугала и возбуждала эта животная прямота. На Земле подобное поведение назвали бы домогательством. Здесь это было предложением вступить в стаю. Самый честный контракт из возможных.