Алексей Гедеонов – Дни яблок (страница 114)

— Сама и убила, — сказал я.

— Многих, — согласилась Стражница. — У павшего предателя была очень сведущая мать, — продолжила Маражина. — Она добилась морской могилы для него, а это означает… Ну — в лодке и в доспехах… И вот та самая девушка, стражница, она была опечалена таким исходом любви, и сердце её было опустошено. И клинок свой, тёмный меч, она считала запятнанным — и она тоже пошла на эти похороны у моря. Смотреть, как данов жгут вместе с лодией их… И мать юноши, та жрица, дала ей снадобье в поминальном питье… Чтобы горе не жгло, лишь тлело, да. Так, майстер, я и проснулась в море, рядом с убитым… А потом на нас спустился туман… И…

— Он ожил, да? И говорил с тобой?

— Живым его назвать было нельзя, — сказала Маражина… — Он жаловался мне… на меня, показал рану. жаловался на холод в теле, быстро потерял память, хотел убивать, не узнавал. И… и я сожгла… Сожгла лодку. Вот. Теперь я здесь.

Павлин над нами сделал круг — мы подошли к первым воротам, на перекрёсток. Туман сгустился вокруг нас до вязкости.

— Нам надо перепросить, — сказал я Маражине. — Думай, будто ты безоружна… и вклякни. Всё же святая святых…

Дальше я разломил взятую с собой из дома булочку и положил на землю. Пришлось волхвовать, здесь такое любят. Я окропил хлеб мёдом и сбрызнул его вином. Павлин явился тут же…

— Охоронцю брами iмли, — сказал я. — Йду по своє — кохане й забране. Маю требу, даю жертву: солодке, спечене, салоне — най не охолоне. Шкipa, пiр’я, та луска, кiготь, мix та кiстка — ззовнi рiзнi, нутром вipрнi. Ti, що тут, тi, що там, тi що понад кружляють — хай нас не лишають. Введiть у браму. Прошу, хочу, вымогаю. Амен[120].

В тумане раздался грохот, затем скрип. Врата открылись. Мы прошли перекрёсток. Под ногами у нас гудели доски. Павлин, светящийся земляничным цветом, мягко трепыхался над нашими головами.

— Не смотри особенно по сторонам, — сказал я Маражине, — мы глубоко очень. Такое уж тут место… в любое время.

Вокруг нас туман залегал почти ощутимыми пластами, справа и слева громоздились заборы, чуть дальше улица стала шире, её украшали массивные невысокие, в два-три этажа, фахверковые здания. Где-то гудела ярмарка, слышно было, как спорят люди, кричат бирючи, кто-то дудит в рог; и над всем этим гудел известный колокол и пели печальную песню серые гуси…

— Слева божница, — заметила Маражина, — большая! А здесь есть ворота?

— Ниже, — ответил я, — надо спуститься ниже. Там будут вторые ворота… Я видел Перекрестие и Узвоз, а это за воротами вниз.

Через несколько шагов, протолкавшись сквозь неуёмное и призрачное торговище, мы явились к следующим воротам. Ко второй браме, выходу на Узвоз.

— Три гемiни: шана, шана, шана[121], — сказал я и поклонился. Волхвовать пришлось вновь. Павлин, весь раскрасневшийся и рдеющий, подобрался и вовсе близко — смотрел, казалось, в рот мне.

Я поклонился, коснулся земли перед воротами и сказал: «Стою твёрдо». Потом протянул руки с зерном в стороны: «Вода навкруги»[122], — сказал я. И высыпал зерно…

Поднял руки над головой и сказал: «Небо вгорi»[123].

Маражина и павлин смотрели на меня во все глаза. Я достал из кармана фляжку с вином, положил туда горсть земли из-под ног, приложил склянку к сердцу — подержал, отнял и плеснул перед собой, говоря: «Пiзнав три царства-верства. Йтиму далi»[124].

Ворота открылись, и дорога пошла вниз, ещё ниже, устремилась круто, повернула — и дошла почти до перекрёстка, известного мне… Вслед ей устремились и мы, а павлин остался…

Под ногами явились кривые, почти неотёсанные булыги, потом ровные камушки, жёлтый кирпич и, наконец, асфальт — и снова булыги, а затем доски. Туман рассеялся. У меня сразу перестала кружиться голова.

У поворота, чуть ниже Перекрестия, наискось от кривого осокора — как и виделось змеям, — сидела Погибель, Несчастье и Злая Обида — все три в одном обличии. Потворы из-под Горы. А с ней вместе Аня Гамелина — ровно напротив, с пряжей на руках. С чёрным мотком враспялку.

— Я оце гадала coбi, — вещала Потвора и сматывала клубок. — Недарма ж у гарбуза увесь вид такий гарячий, от недарма! Буває, що не втримаюся, вгризу сире. Такий смак. Журбу одганя, що казати…[125]

— Читала, що десь йде на теплi салати, — несколько медленнее, чем обычно, говорила Аня. — Та сама не робила[126].

Черная ниточка скользила вдоль ее рук и рукавов пальто, словно змейка, оставляя дымный след.

— Ну, то таке, — врозумляла Потвора. — Гарбуя — це не салат! Вон каша, ще суп, можна на деруни, але виходить вже грубе.

— Треба тоненько потерти, такими… як соломка, щоб було. Дати трохи олiйки, спецiї — и у пiчку.

— Якi спецiї даєш? — спрашивала Потвора, мерно скручивая клубочек.

— В мене папрiка солодка, ну, оце хмелi-сунелi тi. А ще добре дати помiдорiв таких посзчених дрiбно-дрiбно, може навiть мнятих. Ну, и бринза…

— Бринза скрiзь добре йде, — соглашалась Потвора. — ще маєш супу мого спробувати… Такий суп з гарбузiв, такий суп варю, нема де брятися богато кому. Це харамага! До його добре йдутъ гриби…[127]

Я начал с простого — кинул в них соль. Свячёную. Потвора поёжа-лась. Аня повернула ко мне голову, глядя незряче.

Пришлось обращаться к пламени, очень быстро. Рисовать крчг, лить воск, мазать смесь горючую, поджигать и говорить, говорить, говорить… Старые слова, — иногда они одни спасение… Еше свячёная соль, по вкусу.

— Гад, гад, земля горить, тебе спалить, i я горю — тебе спалю! — сказал я и поджёг пропитанную керосином землю в вагончике. бедные фиалки так и заполыхали. Потвора поджала губы.

— Гад, гад, вода горить, тебе спалить, i я горю — тебе спалю! — Трюк с водой был самым простым, спасибо Крошке…

— Гад, гад, камiнь горишь, тебе спалить, i я горю — тебе спалю.[128]

И я вылил парафин прямо на камни. Произошла вспышка, эффектная. Потвора отвернулась от света и явно скукожилась, поперёк себя меньше. Каждая тень вокруг нас вдруг стала галкой, и, теряя перья, заполошенные птицы кинулись прочь.

Я подошёл вплотную к потере и взял Аню за плечо. Встать Гаммелина не смогла — словно её что-то удерживало, например, моток чёрной шерсти на запястьях.

— Отойди на шаг, майстер, — сказала Маражина и замахнулась мечом…

— Нет… — едва успел я. — Погоди… Сейчас, — сказал я стражнице, — всё надо будет сделать очень быстро. Я вылью вторую порцию, оно пыхнет, но ты не смотри на огонь и на меня не смотри тоже — ищи! тень от нити… Ведь моток и клубок что-то соединяет, похоже на нить скрытую, тень. Как только увидишь — руби!

— О, это по мне, — сказала Маражина. И занесла клинок.

Я достал из гамелинского футляра вторую пробирку с парафином, открыл пробку и выплеснул содержимое под ноги Потворе… Бахнуло и вспыхнуло. Потвора скривилась, сотни клубочков устремились вниз по Узвозу, подозрительно попискивая и являя то огромные ороговевшие хвосты, то маленькие гаденькие пятки.

— Ага, — ровно сказала Маражина и рубанула мечом, целясь по чему-то едва видимому. Попала. Нить явилась, затрещала, пошла искрами: сначала синими, потом фиолетовыми, дальше чёрно-красными, — и пропала с дымом. Гамелина закашлялась со всхлипом, словно в грудь её ударили.

Я схватил Аню, кашляющую гулко, за руку — и мы даже успели сделать несколько шагов по Узвозу. Вверх…

Потвора мелочиться не стала и швырнула мне в спину свой клубок, молча… И если бы не стражница Маражина с мечом — было бы мне плохо надолго, возможно, и навсегда… Клубок от столкновения с клинком разлетелся в жирные брызги, похожие на части пиявок, — некоторые продолжили извиваться, конвульсивно. Пару мне удалось растоптать…

— Не помню ничего совершенно, — заторможенно сказала Гамелина. — Шла после школы в галантерейку за шерстью, заметила моток на земле — нагнулась взять — и вот… Это Узвоз? Наш?

— Как тебе сказать, — ответил я прислушиваясь, — мы как в чужом саду…

Дальше вновь пришлось метать бисер. Круг получился неровным, зато разросся и заплёлся скоро. Через минуту я, экс-рысь и Гамелина оказались в чём-то, похожем на шалаш, только прозрачном, почти — я вырастил его из стеклянных зёрен и праха фиалок.

И ещё свячёная соль — нельзя о таком забывать.

Потвора похмыкала, глядя на яростные ошметки пряжи. Встала.

— Не кликала тебе[129], — сказала Потвора строго.

Небо над нами значительно потемнело…

— Я давня й донийi не друга, кажу i наказую… Коли вже ти розплющиш очi, дурбецало? — продолжила она и поправила платок.

— Завжди так ходжу, як не сплю, — ответил я.

— Ну, тoдi круть-верть, а виходить смерть, — сказала Потвора.

— Вже вийшла, — ответил я. — Втiикайте, вроки…[130]

Над Перехрестием совсем стемнело. Из аккуратного чёрного облака, что цеплялось за крыши брюхом, градом посыпались на нас какие-то свёртки. Все они оказались мотанками: назойливыми, когтистыми и острозубыми.

— Щоб знав, — самодовольно высказалась Потвора и сложила руки под животом. Пришлось заняться нелюбимым делом — действовать быстро. Я высыпал остатки бисера вокруг себя и Ани. К тому же — нечаянная радость — в сумке отыскался мак-видюк. Сдача с Зильничей.

— Очень даже славно, очень хорошо, — сказал я и запустил маком в Потвору. Её облепило с головы до ног.

В ответ Потвора махнула рукавами и выпустила из них петухов: больших, чёрных, количеством два. Те принялись клевать маки немало преуспели. Мотанки всем скопом наткнулись на бисерную сеть и затрепыхались яростно. Некоторые из них зацепились клыками за бисерины и пытались вырваться. Раздавались шипение и треск.