Алексей Гавриш – Нарколог по вызову (страница 2)

У всех людей есть в голове такие места. Конфабуляции[1] памяти, только не патологические, а достаточно естественные. Для меня этим местом стала задняя терраса моего дома в Гаване. Ночь, сигары, ром и папа в соседнем кресле, который с усмешкой закуривает очередную сигарету без фильтра, откашливается и продолжает вслух свои или наши размышления.

Черт. Похоже, сейчас я окончательно запутаю и сам себя, и воображаемого слушателя. Наверное, стоит рассказать хотя бы часть предыстории? Как я вообще там оказался? Откуда взялась эта терраса?

Длительное время я работал заведующим психиатрическим отделением в одном из стационаров Санкт-Петербурга, параллельно консультировал в частной клинике, осматривал население на комиссии по профпатологии[2] и был членом комиссии по определению образовательного маршрута для детей и подростков. Потом что-то переклинило: я уволился со всех многочисленных работ и переехал с семьей на Кубу.

Причин было несколько. Во-первых, я устал, но это не главный повод, конечно. Во-вторых, я поступил в аспирантуру Гаванского медицинского университета. В-третьих, пожалуй, самая главная причина, мой ребенок, у которого тяжелое заболевание. Для него климат на Кубе подходил гораздо лучше, чем петербуржская слякоть.

На Кубе я жил на самом берегу океана. В пригороде Гаваны снимал большой дом с террасой, двумя манговыми деревьями и одним авокадовым. Там, под навесом, у меня был стол, за которым я обычно работал и днем, и ночью.

Родители к тому времени уже разошлись, у каждого была своя жизнь. Отец завершил карьеру программиста и перебрался в деревню, где выращивал пчел и кроликов. Однажды я предложил ему перебраться ко мне на Кубу, и неожиданно он согласился. На него я свалил практически всю заботу о сыне. Днем мы почти не пересекались: папа был занят внуком или своими делами, а я работал за монитором. Ночью же мы нередко сидели все на той же террасе и вели многочасовые дискуссии.

У моего папы было невероятное терпение и умение объяснить все что угодно. Не обращая внимания на мою тупость, невнимательность, юность и нахальство, он всегда последовательно растолковывал все, что я не понимал с первого, второго или даже третьего раза. Особенностью его мышления было виртуозное владение формальной логикой. Любое явление этого мира он раскладывал на простые составляющие и выстраивал последовательности.

Когда я немного подрос, у меня даже появился азарт – задать папе такой вопрос, на который он не сможет ответить. Но как бы я ни изгалялся, у меня так ни разу и не получилось. Он всегда находил слова, формулировки, примеры для своих рассказов. В девять лет я знал, как устроена атомная бомба, паровоз, древнегреческие мифы и китайский язык. Поверхностно и примитивно, но все же.

Он никогда не говорил со мной как с ребенком, а всегда вел диалог с полноценным и равноправным собеседником. Беседы на любые темы были для меня привычны, естественны и органичны.

Каково же было мое удивление, когда я подрос и у моих друзей и знакомых стали появляться свои дети, и они общались с ними исключительно как с детьми! Надменно и с высоты роста, опыта, знаний. Нельзя воспринимать детей как детей. От этого они вырастают глупыми и не самостоятельными.

Со временем я научился спорить с отцом. Объем моих знаний медленно, но уверенно становился больше, и постепенно его объяснения переросли в диалог, в словесную игру. Он или я задавал тему, а дальше уже шла увлекательная интеллектуальная дуэль. Когда же я совсем повзрослел, получил образование и начал работать, то источником вопросов для наших дискуссий стал в основном именно папа.

Обращу внимание на интересную метаморфозу. Как обычно дети обращаются к своим отцам? В самом начале это «па», потом «папа». В подростковом возрасте «отец» или «батя» (по крайней мере, так было у моих друзей). У меня же папа превратился почему-то в «папика»: «отец» – слишком официально, «батя» – грубо, «папа» – по-детски. Тогда он стал для меня папиком. В первую очередь потому, что он был бесконечно добр и бескорыстен, мне хотелось обращаться к нему с нежностью, а «папочка» или «папуля» – как-то по девчачьи. Папик – самое то!

Так вот, папика искренне интересовали вопросы, связанные с моей специальностью, и мы нередко спорили именно вокруг них. К сожалению, его познания в психологии были чудовищно бытовыми и полными предрассудков, поэтому мне приходилось сначала излагать ему теорию, с которой он непрерывно пытался спорить, а только потом уже переходить к сути дискуссии.

Не стоит думать, что мы непримиримо спорили и диалог не заканчивался ничем, кроме взаимных обид. Проблема отцов и детей, по-моему, надумана и высосана из пальца. Этот концепт можно рассматривать только как литературный феномен, как надуманный конфликт, необходимый для развития сюжета. Все дети похожи на родителей. Отличия могут быть во внешней форме, в обертке, в антураже, но содержание всегда сохраняется. Кто-то это понимает и принимает, кто-то отрицает, кто-то сопротивляется, но морально-этические качества решительно каждый копирует с родителей.

Фундаментом папиного мировоззрения, неоспоримой аксиомой, было одно слово – свобода. Никто и ни при каких обстоятельствах не вправе ограничивать свободу другого человека, даже невзирая на то, что человек может представлять опасность для других, даже имея дело с последствиями самых кошмарных деяний. Нельзя лишать человека свободы.

В этом вопросе папа занимал радикальную позицию и был непоколебим, поэтому, когда я закончил медицинский вуз и поступил в ординатуру по психиатрии, он не возражал. Это бы противоречило его главному принципу. Однако одобрения он тоже не демонстрировал, скорее, наоборот. При всяком удобном случае он высказывался пренебрежительно о моем решении.

Всякий раз он с чудовищным упорством старался мне доказать, что психические заболевания – это не болезни вовсе, а лишь вариант нормы, который заскорузлое общество отрицает. Каждый имеет право быть безумным, и ни мне, ни кому-либо другому не позволено лишать человека этой возможности.

Надо отдать папику должное: его суждения были гибкими. Когда он чувствовал, что ему не хватает информации, то внимательно слушал и был способен изменить свою точку зрения. Наших споров было столько, что я научился вести диалоги за двоих. Я научился пользоваться его логикой, да и объем знаний у нас со временем стал примерно одинаков. Я знал, какими источниками он может оперировать в том или ином споре.

Споры продолжились, только теперь у меня в голове. Такая особенность моей психики невероятно важна, потому что я научился проецировать папу у себя в голове, воссоздавать его таким, каким я его помню.

Вернемся к рассказу. В одну из бессонных ночей мне в голову пришла совершенно не оригинальная идея: а может, не надо пытаться завершить тот злосчастный разговор одной весомой фразой? К тому же, за все это время накопилось немало важных вещей, которые я хотел обсудить с отцом. Может, просто отпустить фантазию? Пускай это будет долго, но вдруг я смогу закончить тот диалог с папой? С этими мыслями я снова закрыл глаза и почти сразу оказался на нашей террасе рядом с папой.

– А знаешь, что меня все еще до сих пор удивляет?

– Нет.

– Вот ты сам говорил: психогигиена и психопрофилактика. Алкоголики, наркоманы, сумасшедшие – это только в рабочее время, в остальное – их не должно быть. А что по факту? Ты ворочаешься в постели с бессонницей, и твоя голова забита мыслями о работе. Как думаешь – это нормально?

– Нет, конечно.

– Чего сейчас не спишь?

– Пытаюсь собрать мысли в кучу.

– Какие?

Папа взял со стола пачку сигарет, достал одну и, зажмурившись, закурил.

– Мне честно ответить? Или можно слукавить?

– Для начала – честно, а после – лукавь сколько вздумается.

– Я не хочу забывать это место, не хочу из него уходить. Хочу сидеть в кресле на нашей террасе вечность. Или хотя бы очень долго. Хочу, чтобы ты был рядом, чтобы этот разговор не кончался. И вроде бы нашел отличный повод.

– Ты же понимаешь, что это невозможно. Постепенно детали будут стираться из памяти, сливаться в единый клубок, больше похожий на слипшиеся пельмени, который не способен вызвать ничего кроме отвращения.

– Именно так. Я придумал отличный, как мне кажется, способ обмануть самого себя и отодвинуть как можно дальше неизбежную трансформацию воспоминаний.

– Какой же?

– Помнишь, что ты говорил про мою работу наркологом по вызову?

– Конечно, помню.

– И все свои усмешки и колкости по этому поводу?

– А с чего бы они куда-то делись?

– Я хочу объяснить.

– Это еще зачем? Неужели ты полагаешь, что сможешь меня переубедить?

– Переубедить? Это вряд ли, но мне бы хотелось, чтобы ты посмотрел и увидел картину несколько шире, возможно, глубже. Мне необходимо оправдаться в конце концов! А в идеале, конечно же, я жду от тебя похвалы и одобрения.

– Ладно. Ты не оставил шанса отказать. Давай попробуем. Только давай все же определимся: на что именно ты хочешь открыть мне глаза?

– Как сейчас принято говорить: «Показать, что все не так однозначно». Что то, что на первый взгляд выглядит как безнравственный обман, на самом деле многим если не спасает жизнь, то хотя бы делает ее чуть более сносной.

– И как ты планируешь это сделать?