В это время в Петрограде была холера, и перед самым нашим отъездом ею заболела наша прислуга Мина, с чисто эстонским упорством пившая сырую воду. Заболела она утром, возвращаясь с провизией с Андреевского рынка, причём её вырвало на нашей черной лестнице, а её рвоту тотчас же проглотила пробегавшая мимо великолепная ньюфаундлендская собака, принадлежавшая доктору, жившему в четвёртом этаже нашего дома. Доктор, узнав об этом, пристрелил собаку. Мы решили, не откладывая ехать на дачу, а Мину, позвав к ней предварительно врача для первой помощи, отправили с дворником (бывшим военным санитаром) на извозчике в больницу. Дворнику мы оставили наш дачный адрес и просили передать Мине на случай, если она вернется из больницы по выздоровлении, деньги на переезд к нам на дачу и на питание. Всю купленную Миной для нас провизию мы оставили в распоряжении дворника, как бывшего санитара, который должен знать, как с ней распорядиться. Затем мы уехали всей семьей на дачу и думали, что Мина не выживет, так как состояние её здоровья было очень тяжелое, что признавал и дворник, «видавший виды» на войне по части холеры и других заболеваний. Но судьба решила иначе.
На даче я, не помню почему, спал один в гостиной, выходившей балконом в сад. Как-то на рассвете я проснулся от стука в стеклянную дверь. Смотрю – какой-то худой и бледный «призрак» стучится, и узнал Мину. Я тотчас разбудил Веру, спавшую в соседней комнате, поднялась и Ида Карловна, и мы устроили Мину в предназначенном для неё помещении. Оказалось, что она выздоровела-таки от холеры и приехала на дачу, причём из экономии, ночью прошла семь километров от станции Струги до нас босиком, неся свои ботинки в руке. Конечно, она была очень слаба, и мы с Верой чуть не целый месяц насильно не позволяли ей работать, несмотря на все её попытки. Н. Н. Бобина попросила разрешения у Веры прислать к нам на Щир Еню Бобина для поправки после серьёзной болезни, которую он перенёс. Еня приехал и жил у нас некоторое время, а потом уехал. Так что получилось нечто вроде санатории. <…>
Наше экономическое положение было трудное. Перед отъездом я получил кое-что за проданные через Яремича картины. Но этого было мало. Брат Андрей рассказал о нас старой знакомой моих родителей, доброй женщине, вдове раввина, старой еврейке Розалии Ивановне Кауфман. Она любезно предложила мне некоторую сумму денег взаймы, причём эта сумма была ещё в виде царских кредиток, на которые можно было кое-что достать из провизии на Щире, так как местное население не признавало «керенок». Вообще же оно продавало за деньги продукты питания крайне неохотно, предпочитая меновой торг на полезные вещи, которых у нас с собою не было. Вера с Володей и Романом ходили по соседним деревням и с трудом вымаливали у крестьян под окнами провизию за царские деньги. Особенно трудно было вымаливать у одной женщины, о которой я сейчас скажу. В дополнение к этому откуда-то издалека иногда приезжали спекулянты, продававшие за деньги, главным образом, тоже царские, продукты питания. Они говорили, что ездят к немцам в район занятых ими станций Новоселье и Торошино перед Псковом, на Чудское озеро к эстам и в другие места. Недоступная пожилая женщина с дочерью оказались, в конце концов, спекулянтками. Они как-то к нам приехали, и, услышав случайно произнесенную Верой фамилию Ламанская, старуха объявила, что она её родственница, так как её сестра будто бы была вдовой покойного дяди Веры – Константина Ивановича Ламанского, что эта сестра ещё жива, но она не может её разыскать. Затем раза два-три спекулянтка являлась к нам с провизией и на петроградскую квартиру. Проверить достоверность её заявления было нельзя за смертью всего старшего поколения Ламанских. <…>
Озеро Щир, близ которого расположены были «Свояси», представляет собой настоящую глубокую тарелку с мелководными краями, заросшими большею частью камышами. У кромок этих камышей водилась в изобилии рыба, больше всего крупные окуни до трёх фунтов веса и щуки. Мы с Володей и Романом ежедневно ездили за ними на лодке и так удачно ловили их на блёсны и искусственные рыбки, что без добычи никогда не возвращались. В результате такого лова мы всё лето питались исключительно продуктами своего лова, и приобретать где-либо рыбу нам ни разу не пришлось. Вокруг озера Щира было разбросано немало дач. Самыми ближайшими к нам были дачи типографщика Киршбаума (которого я знал, так как у него в аренде была типография Министерства финансов, в которой печаталась «Торговля и промышленность Европейской России по районам» и другие статистические работы, к которым я имел отношение). Дальше были расположены дачи художников (между прочим, Александра Владимировича Маковского, с которым я имел дело двумя годами позже) и артистов, главным образом балета и отчасти оперы. Владельцы их привыкли к «красивой» обеспеченной буржуазной жизни, а потому теперь эти дачи пустовали. Во «Своясях» на других двух-трёх дачах жили дачники, между прочим, родственники знакомой нам издавна семьи Макшеевых. Я довольно много рисовал пастелью. Было много грибов, росших близ самых дач. Рано утром из соседней с нами дачи выходила старушка-дачница и набирала близ самой нашей дачи немало грибов. Через час по тому же месту проходила её прислуга и тоже собирала тут много грибов. Наконец ещё через час по тому же месту толокся и я и тоже приносил целую корзинку молоденьких белых грибов. Кроме того, я подметил с другой стороны от нашей дачи у самой дороги под ветвями густых кустов и деревьев грибное место с белыми грибами и открыл свой секрет только Володе и Роману, где мы и набирали тоже белые грибы. Не очень далеко был старый осиновый лес, где я собирал в изобилии крупные красные грибы. Однажды у старого пня я заметил сидевшую там крупную гадюку. Я стал молча пристально смотреть на неё, она – на меня, причём на всякий случай у меня была палка в руках. Так продолжалась немая сцена несколько минут, пока гадюка, не выдержав моего взгляда, не торопясь уползла в сторону, а я вспомнил заклинателей змей. <…>
Во время нашего пребывания на Щиру до нас дошли с запозданием известия об убийстве в Москве германского посла Мирбаха, о расстреле Николая II с семьей в Екатеринбурге на Урале ввиду приближения чехословаков, об убийствах Володарского и Урицкого, о покушении на Ленина, об Ярославском мятеже. В сентябре мы вернулись в Петроград. Начинался голод…»26
Семья Семёновых-Тян-Шанских ещё раз вернулась на озеро Щир спустя 10 лет – в 1928 г. там провёл лето племянник Вениамина Петровича – Михаил Дмитриевич Семёнов-Тян-Шанский с семьей. Как и Вениамин Петрович, он работал в это время в Географическом музее. Фото молодых Семёновых (вместе с членами дружеских и родственных семей Петрашеней и Гамалеев) сделано на оз. Щир в июле 1928 г.
Вениамин Петрович – сын знаменитого учёного, путешественника, общественного и государственного деятеля Петра Петровича Семёнова (1827—1914), который в 1906 г. получил право со всем нисходящим потомством добавить к своей фамилии почётную приставку Тян-Шанский, так как впервые в ходе своей смелой экспедиции 1856—1857 гг. подробно исследовал и описал горы Тянь-Шань в центральной Азии.
Вениамин Петрович в 1893 г. окончил естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета по кафедре геологии и палеонтологии, после чего приступил к работам в геологическом кабинете Университета, трудясь над палеонтологическими коллекциями, собранными им самим вместе с его другом и коллегой Г. Г. Петцем, а также над коллекцией юрских и меловых ископаемых животных Н.И.Андрусова, которые и по сей день можно увидеть в геологическом музее Государственного Университета. Находясь под впечатлением лекций Д. И. Менделеева по химии, написал рецензию на его книгу «К познанию России». Вскоре В. П. Семёнов занялся геологическими исследованиями на северо-западе России, на Алтае, в Казахстане и др.
С 1891 г., будучи канцелярским служащим Главной переписной комиссии, Вениамин Петрович фактически стал личным секретарём своего отца. В 1897 г. вместе с отцом и братьями Вениамин Петрович принимал деятельное участие в Первой всеобщей переписи населения России, лично переписывая самый сложный и большой, и людный участок на Васильевском острове в Санкт-Петербурге, от Среднего до Малого проспекта, остров Голодай и Смоленское кладбище.
C 1899 г. Вениамин Петрович, под общим руководством своего отца и тестя профессора В. И. Ламанского, принялся за составление и редакцию многотомного издания «Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Настольная и дорожная карта для русских людей». Из изначально запланированных 22-х томов до 1914 г. вышли в свет 11. К слову, окрестности озера Щир, упомянуты в третьем томе издания, названном «Озёрная область» следующим образом:
«Следующая станция железнодорожного пути Белая – на 198-й версте. Важнейшее отправление станции – дрова (в 1897 г. 240 т.п.). От станции идёт почтовая дорога на Гдов.
В 6 верстах на север от станции в нынешнем погосте Щир находился Черноозерский или Щирский монастырь. В описи 1581 года значится: «На погосте на Щиру, монастырь на озере Черном, на острову, от литовских людей сженъ и воеванъ. В на пожарище осталось: церковь древена Николы Чудотворца, стоитъ безъ пенья; да место, что была другая церковь Живоначальныя Троицы. А кельи пожгли литовские люди, а игумена и братью побили и в полонъ поимали». По описи 1628 года, монастырь был выжжен ещё раз шведами, затем восстановлен, а в 1764 году упразднён. В 14 верстах от станции расположено имение Городок Н. В. Срезневской, площадью почти 2300 десятин, в хозяйстве выращиваются рабочие лошади, и производится в обширных размерах разработка торфа на подстилку скоту (торф продаётся)»27.
