Алексей Фирсов – Переход (страница 3)

Когда за растерянным персоналом тихо закрылась дверь, Георгий подошел к открытому окну. Резкий порыв холодного, пропитанного хвоей ветра ударил в лицо, заставив поежиться. Внизу, в ущелье, шумела горная река.

Он смотрел на величественные горы, возвышающиеся над Абастумани. Слабое, больное тело. Высокий, обязывающий ко многому титул. Огромная, неповоротливая Империя, неумолимо сползающая в кровавую мясорубку двадцатого века. И всего пять лет до первой серьезной войны.

Георгий устало потер переносицу. Никакого пафоса. Никаких иллюзий о том, что он в одиночку повернет колесо истории. В прошлой жизни ему приходилось брать укрепленные опорные пункты с меньшими ресурсами, но там хотя бы всё было просто: вот свои, вот враги. Здесь врагом была сама инерция времени.

«Ну что ж, Ваше Императорское Высочество, — подумал он, чувствуя, как холодный воздух заполняет больные легкие. — Будем знакомы. Для начала нам нужно просто пережить этот месяц. А потом посмотрим, сможем ли мы вытащить эту страну из того болота, в которое она уже наполовину залезла».

Глава 3

Атаман на «Трещотке»

Три дня Георгий провел в строгом, добровольном заточении в своих покоях. Ему была жизненно необходима эта пауза. Время, чтобы свыкнуться с новым телом, заново научиться дышать без спазмов, но главное — время для сбора информации. Он затребовал у перепуганной прислуги подшивки столичных газет за последний месяц: «Новое время», «Правительственный вестник», «Московские ведомости». Шурша плотными, пахнущими типографской краской страницами, бывший штурмовик погружался в реальность апреля 1899 года.

Новости заставляли его кривить губы в горькой, саркастичной усмешке. В Гааге по инициативе его брата, императора Николая II, готовилась первая мирная конференция по разоружению. В Петербурге бунтовали студенты, полиция разгоняла их нагайками. Министр финансов Сергей Витте рапортовал о небывалом росте золотого запаса и бурном строительстве Транссибирской магистрали. А в салонах обсуждали новые театральные премьеры и скандалы в благородных семействах.

Российская империя на рубеже веков напоминала Георгию гигантский, роскошно украшенный бронепоезд, который на всех парах, с воем гудков и музыкой в вагонах-ресторанах, летел к разрушенному мосту. И никто, кроме него, не видел обрыва.

Он подолгу стоял у огромного окна, глядя на поросшие изумрудной хвоей кавказские склоны, и размышлял о семье, в которой оказался. Романовы. Блистательная династия, пораженная вирусом оторванности от реальности. Брат Ники — мягкий, деликатный, прекрасный семьянин, который будет до последнего цепляться за догму самодержавия, пока эта догма не раздавит и его самого, и его детей в сыром подвале Ипатьевского дома. Мать, Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмар — женщина с железной, несгибаемой волей, привыкшая диктовать свою волю министрам и сыновьям. Она держит весь двор в ежовых рукавицах, но ее политическая слепота не уступает упрямству.

А кто же он сам? Георгий Александрович. Наследник-цесаревич. Запасной игрок, которого империя списала со счетов. «Цесаревич… — Георгий покатал это слово на языке. — Напоминает цесарку. Птицу такую, домашнюю, глупую и вкусную, которую заботливо растят в золоченой клетке исключительно на убой». С ним носились, его жалели, его лечили, но втайне все — от министров до родственников — просто ждали, когда он освободит место.

Но он не собирался умирать. За эти три дня он нашел в архивах памяти своего предшественника кое-что удивительное. Оказалось, что прежний, меланхоличный и угасающий Георгий имел одну тайную, снедающую его страсть, совершенно не вязавшуюся с образом хрустального больного. Он обожал технику. Точнее — первые, неуклюжие мотор-циклеты. В одном из каменных сараев поместья, под брезентом, подальше от бдительных глаз лейб-медиков и охраны, скрывалось его сокровище: бензиновый трицикл марки «Де Дион-Бутон». Настоящее, рычащее чудо инженерной мысли конца девятнадцатого века, больше похожее на трехколесный велосипед, к которому безумный изобретатель прикрутил двигатель внутреннего сгорания, латунные трубки и кучу непонятных рычагов. Прежний Георгий изредка совершал на этом «чудовище Франкенштейна» дерзкие вылазки, сбегая от удушливой опеки.

Сегодня Георгий решил, что время изоляции вышло. Ему было необходимо вырваться из пропахших камфорой стен, почувствовать встречный ветер и проветрить голову. Но едва он вышел в коридор, как столкнулся с первыми прутьями своей золотой клетки.

— Куда изволите отправиться, Ваше Императорское Высочество? — путь ему преградил камердинер Василий. Это был пожилой, грузный мужчина с роскошными, седеющими бакенбардами в стиле Александра Второго. На его лице, испещренном морщинами многолетней преданности, читалась искренняя, почти отеческая тревога.

— Освежиться, Василий. Прикажи подать... — Георгий едва не ляпнул привычное «машину», но вовремя осекся, вспомнив лексикон эпохи. — Прикажи выкатить мой мотор-циклет к заднему крыльцу. И никому ни слова. Это приказ.

Лицо старого слуги мгновенно побледнело, бакенбарды мелко затряслись. — Но, Ваше Высочество! Помилосердствуйте! Доктора строжайше запретили! А приказы Государя Императора и Ее Величества Вдовствующей Императрицы? Если в Петербурге узнают, что я допустил вас к этой дьявольской, чадящей повозке… Меня же под суд, а вас — в постель на месяц!

Георгий не стал спорить. Он просто сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к камердинеру, и посмотрел ему в глаза. В этом взгляде не было ни капризности избалованного принца, ни мольбы больного юноши. Это был тяжелый, сканирующий, свинцовый взгляд человека, который отдавал приказы под пулями. Взгляд, ломающий чужую волю об колено.

— Я — Цесаревич, Василий, — тихо, но с металлической угрозой в голосе произнес Георгий. — И я не прошу. Я приказываю. Если ты предан мне — ты сделаешь то, что сказано. А докторам скажешь, что я сплю и велел меня не беспокоить. Выполнять. Немедленно.

Камердинер сглотнул, пораженный этой страшной, непонятной переменой в мягком Наследнике. Он низко поклонился, пряча испуганные глаза, и, бормоча молитвы, посеменил по коридору.

Георгий вернулся в спальню. Ехать в горы в тонкой шелковой рубашке значило бы обречь этот еще слабый организм на верное воспаление легких. Он распахнул огромный дубовый шкаф. Среди парадных мундиров, расшитых золотым шитьем, и изящных фраков он с трудом отыскал то, что нужно: плотные суконные брюки для верховой езды, тяжелую, подбитую мехом кожаную куртку, высокие сапоги и авиаторские очки. Переодевшись, он почувствовал себя увереннее. Тяжесть одежды успокаивала, напоминая привычный вес экипировки.

На заднем мощеном крыльце, окутанный облаком сизого, едкого дыма сгоревшего лигроина, его ждал трицикл. Агрегат лихорадочно сотрясался всем своим железным нутром, издавая звуки, похожие на неровные пулеметные очереди. У рогатого руля, смущенно переминаясь с ноги на ногу и придерживая скакуна, стоял молодой казак из личного конвоя. На нем была безупречная синяя черкеска, серебряный газыри тускло поблескивали в лучах утреннего солнца.

— Ваше Высочество, — казак виновато посмотрел на Георгия из-под лохматой папахи. Лицо у него было открытое, скуластое, с легким румянцем и живыми, умными глазами. — Я... осмелился завести его. Тяжело идет, зараза французская. Искра пропадает.

Георгий усмехнулся одними губами. Он подошел к машине, положил руку на вибрирующее холодное седло и легко перекинул ногу. Хватка на металлических рукоятках была уверенной. Конечно, этот антикварный примитив не шел ни в какое сравнение с современными армейскими квадроциклами, но принципы механики были вечны: искра, топливо, баланс.

— Спасибо, казак. Как звать? — спросил Георгий, натягивая кожаные перчатки. — Степан Котов, урядник лейб-гвардии Атаманского полка, Ваше Императорское Высочество! — казак мгновенно вытянулся во фрунт, поедая начальство преданным взглядом. — Запомню, Степан. А теперь — встань у ворот и никого сюда не пускай. Головой отвечаешь.

Георгий крутанул латунную рукоятку опережения зажигания. Двигатель возмущенно чихнул, выплюнул клуб черного дыма и, взревев, рванул с места. Охрана у чугунных ворот поместья, ошарашенная диким зрелищем — Цесаревич Российской Империи верхом на грохочущем, дымящемся чудовище, — даже не успела поднять винтовки в караул. Путь на Зекарский перевал был свободен.

Дорога оказалась суровым испытанием. Это был узкий, змеящийся серпантин, покрытый размокшей глиной, острым щебнем и промоинами от весенних ручьев. Трицикл натужно ревел на крутых подъемах, его узкие, лысые шины то и дело проскальзывали над бездной, швыряя комья грязи во все стороны. Но Георгий получал от этой безумной тряски дикое, первобытное удовольствие. Ледяной горный ветер бил в лицо, обжигая щеки. Запах выхлопных газов смешивался с дурманящим, чистым ароматом вековых сосен и талого снега. Грудь вздымалась, легкие, которые еще три дня назад харкали кровью, сейчас жадно, с жадностью голодающего, глотали разреженный кислород. Это была свобода. Настоящая, физически ощутимая свобода в этом чужом, застывшем во времени мире.

Наконец, крутой подъем закончился. Георгий выехал на широкое плато Зекарского перевала и сбросил газ. Двигатель поперхнулся и затих, лишь металл тихо потрескивал, остывая на морозе. На горы мгновенно опустилась звенящая, хрустальная тишина, нарушаемая лишь криком одинокого орла, парящего в недосягаемой выси.