Алексей Фирсов – Переход (страница 2)

— Ваше Императорское Высочество! — доктор буквально бросился к широкой кровати с резными столбиками, на ходу вытаскивая из жилетного кармана золотые часы на длинной цепочке. — Умоляю вас, лежите! Не делайте резких движений! У вас был тяжелейший криз. Кровохарканье резко усилилось ночью, мы с сиделкой боялись самого худшего… Пульс, позвольте ваш пульс.

Георгий замер, словно парализованный. Мозг, натренированный на войне оценивать тактическую обстановку за доли секунды, начал лихорадочно сопоставлять факты, отбрасывая невозможное.

«Ваше Императорское Высочество». Пенсне на шнурке. Тончайшее батистовое белье. Резной дубовый шкаф у стены. Изразцовый камин, в котором тлеют поленья. Вид за огромным окном — величественные пики гор, поросшие густым кедровым лесом, залитые ярким солнцем. И этот разрывающий грудь кашель с кровью...

Он закрыл глаза. Воспоминания о взрыве дрона были кристально четкими. Он не мог выжить. Там, в развалинах под серой плитой, от него просто не должно было остаться ничего целого, только фрагменты для опознания по ДНК. А теперь он здесь. Живой. Дышит. Но запертый в чужой, слабой, умирающей шкуре.

— Какое сегодня число? — хрипло, едва слышно спросил Георгий. Голос тоже был чужим — высоким, надломленным, лишенным его привычной командирской хрипотцы и властности.

Доктор замер, так и не донеся пальцы до запястья пациента. Он растерянно моргнул. — Ваше Высочество? Вы бредите? Сегодня десятое апреля. Тысяча восемьсот девяносто девятого года. Абастумани.

Пазл сошелся в голове с оглушительным, безжалостным щелчком затвора.

1899 год.Кавказ, Абастумани.Чахотка.Обращение «Ваше Императорское Высочество».

В памяти всплыли пыльные аудитории исторического факультета, монотонный голос профессора Кадина, старые черно-белые фотографии. Георгий Александрович Романов. Наследник-цесаревич. Младший брат правящего императора Николая II. Человек-призрак, любимец семьи, который должен тихо, не привлекая лишнего внимания, умереть от туберкулеза легких здесь, в горах Кавказа, буквально через пару месяцев, катаясь на своем трицикле. Умереть, чтобы освободить дорогу к статусу наследника сначала брату Михаилу, а затем — родившемуся Алексею. Освободить дорогу всей той кровавой катастрофе, которая захлестнет Россию в двадцатом веке.

Георгий, будучи студентом, глубоко копал историю конца девятнадцатого века. Профессор Кадин тогда говорил, потирая бородку клинышком: «Прекрасная тема для кандидатской, юноша. Роль личности, которой не суждено было править». Не срослось с кандидатской. Срослась контрактная служба.

И вот теперь он — тот самый обреченный цесаревич.

— Мне нужно встать, — сухо и жестко произнес Георгий, открывая глаза.

— Что вы! Господь с вами, это категорически невозможно! Вы слишком слабы, малейшее напряжение может спровоцировать новый разрыв сосудов в кавернах! — замахал руками лейб-медик, пытаясь удержать пациента за плечи, мягко, но настойчиво вдавливая его в пуховые подушки.

И тут сработал рефлекс. Слепой, инстинктивный рефлекс человека, который не привык, чтобы к нему прикасались без разрешения. Георгий перехватил руку доктора стальной хваткой. Пусть мышцы этого изможденного болезнью тела были слабыми, как у ребенка, но биомеханику, рычаг и правильный угол приложения силы бывший штурмовик знал идеально.

Доктор охнул, побледнел от неожиданной боли в суставе и нелепо осел на колени у кровати, пораженно, снизу вверх глядя на бледного, изможденного юношу. Сиделка в углу тихо ахнула и перекрестилась.

— Я сказал, мне нужно встать, — раздельно, чеканя каждое слово, повторил Георгий. Он выпустил руку лекаря.

В глазах цесаревича не было ни капли прежней болезненной меланхолии, христианского смирения или интеллигентной усталости, к которым так привыкло его окружение. На растерянного доктора смотрел хищник. Жесткий, холодный, много повидавший взгляд человека, смотревшего в пустые глазницы смерти и не отвекшего взора.

Георгий откинул тяжелое, расшитое вензелями шелковое одеяло и спустил босые, пугающе худые ноги на густой ворс персидского ковра. Комната слегка покачнулась, поплыла перед глазами, к горлу подкатила тошнота, но он стиснул зубы и устоял. Игнорируя испуганные охи сиделки, он медленно, цепляясь за спинку кровати, подошел к высокому, в полный рост, зеркалу в тяжелой дубовой раме.

Оттуда на него смотрел незнакомец из учебника истории. Впалые, лихорадочно горящие щеки, заострившийся нос, аккуратная, но редкая каштановая бородка, залегли глубокие темные круги под глазами. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую явственно просвечивала паутина вен. Типичный портрет обреченного чахоточного больного, доживающего свои последние дни на морфии и молитвах.

Но глаза… Глаза в зеркале были его собственными. Глаза солдата из двадцать первого века.

Георгий смотрел на свое отражение, и в его голове со скоростью пулеметной ленты проносились мысли. Российская империя. 1899 год. «Золотой век», чтоб его. Балы в Зимнем, хруст французской булки, шампанское рекой, юнкера и фрейлины. А на троне — его старший брат Николай. Мягкий, интеллигентный, прекрасно воспитанный человек, идеальный семьянин, который искренне верит в свою божественную миссию самодержца, пока страна на всех парах несется навстречу катастрофе. Георгий слишком хорошо помнил, чем всё это закончится. Он помнил цифры потерь в Русско-японской, помнил позор Мукдена и Цусимы. Помнил кровь на снегу в январе 1905-го. Помнил грязь и вшей окопов Первой мировой, куда империя влезет, не имея ни снарядов, ни нормальной логистики. И главное — он помнил мрачный, сырой подвал Ипатьевского дома. Девятнадцать лет. Через девятнадцать лет этих утонченных людей с фотографий, их жен, их дочерей, их больного сына — всех поставят к стенке и расстреляют. А потом будут добивать штыками тех, кто не умер сразу.

А элита... Элита сейчас спорит о балеринах, строит дворцы на Лазурном берегу и пишет философские трактаты, абсолютно не понимая, что под их ногами уже заложена и дымится бомба колоссальной социальной ненависти.

Георгий глубоко вдохнул. Он ждал привычной боли, ждал нового приступа разрывающего кашля, но вдруг понял странную вещь: воздух прошел в легкие, пусть со свистом, пусть с хрипом, но прошел. Словно перенос его сознания, его железной, первобытной воли к жизни каким-то непостижимым образом вмешался в физиологию этого измученного организма. То, что было смертельным приговором для изнеженного, опустившего руки аристократа, наткнулось на глухую стену ярости современного солдата. Кровь на платке была реальной, болезнь никуда не делась по мановению волшебной палочки, но паника, слабость и покорность судьбе исчезли.

Он медленно выдохнул через сжатые губы и, превозмогая ломоту в суставах, расправил узкие, сутулые плечи. Позвоночник хрустнул.

— Доктор, — не оборачиваясь, бросил Георгий своему отражению. — Как вас по батюшке? — Петр... Петр Михайлович, Ваше Высочество... — запинаясь, ответил лекарь, поднимаясь с колен и поправляя съехавшее пенсне. — Подойдите сюда, Петр Михайлович. И послушайте мои легкие.

Лейб-медик, все еще потирая ноющее запястье и косясь на цесаревича с откровенным недоумением, неуверенно приблизился. Приложил деревянную трубку к худой спине Великого князя. Послушал. Нахмурился. Переместил трубку ниже. Его брови поползли вверх, а глаза за стеклами пенсне округлились до неприличия.

— Невероятно… — пробормотал он, забыв о субординации. — Ваше Высочество… хрипы… они изменили характер. Дыхание стало жестче, но... но словно появился тонус в бронхах. Я никогда не видел ничего подобного в своей практике. Это... это необъяснимо с точки зрения медицины.

— Оставьте медицину в покое, доктор. Это приказ организму выжить, — сухо, без тени улыбки отрезал Георгий. Он развернулся к врачу. — Значит так. Слушайте меня внимательно. С этого дня мы меняем всё. Никаких кровопусканий, никаких пиявок, никаких ваших сладких микстур с опием, от которых мутится рассудок.

— Но как же высочайше утвержденный протокол лечения! — всплеснул руками медик, бледнея. — Ваша матушка, Вдовствующая Императрица...

— Протокол меняется прямо сейчас, — голос Георгия звучал тихо, но так, что возражать не хотелось. — Мне нужен белок. Мясо. Говядина, крепкие бульоны, яйца, свежие овощи. Много. Кормить меня часто, но небольшими порциями. Откройте окна настежь, здесь воняет склепом и болезнью. Мне нужен холодный горный воздух. И найдите мне нормальную, удобную одежду. Брюки, сапоги, теплую куртку. А не этот шелковый саван.

Доктор и сиделка стояли как громом пораженные. Великий князь Георгий Александрович всегда славился своей исключительной мягкостью, деликатностью, застенчивостью и полной покорностью судьбе. Он был тихим, угасающим ангелом семьи Романовых. Сейчас же перед ними стоял человек, который отдавал четкие, рубленые приказы тоном боевого офицера.

— Ваше Высочество, вы уверены? — робко попытался возразить Петр Михайлович. — Ваш брат, Государь Император, поручил мне беречь вас...

— Мой брат далеко, в Петербурге, — прервал его Георгий, глядя прямо в глаза врачу. — А я здесь. И с сегодняшнего дня я начинаю жить по своим правилам. Выполнять, Петр Михайлович. А вам, сударыня, — он кивнул сиделке, — принести мне карту Кавказа, письменный прибор и стакан чистой воды. Свободны.