Алексей Фирсов – Переход (страница 4)
Георгий слез с трицикла, стянул очки и подошел к краю обрыва. Вид был грандиозным, подавляющим своим величием. Исполинские, изрезанные ветрами пики Кавказа, увенчанные седыми ледниками, уходили к самому горизонту, сливаясь с пронзительно синим небом. Глубоко внизу, в ущелье, словно небрежно брошенная горсть игрушечных домиков, лежал Абастумани. Чуть выше по склону виднелись леса строящейся астрономической обсерватории.
Природа здесь дышала вечностью, но мысли Георгия были предельно прагматичны и холодны. Ветер трепал полы его кожаной куртки, а он, прищурившись, смотрел на эту бескрайнюю землю и просчитывал варианты.
«Уехать, сбежать? — думал он, опираясь на холодный руль машины. — Сесть на поезд до Батума, оттуда пароходом в Европу? В Париж или Лондон?» Он саркастично хмыкнул. Бегство — иллюзия. Его найдут через сутки. Телеграф работает исправно. Но дело было даже не в жандармах. Дело было в ресурсах.
Георгий вдруг остро, до физической боли осознал свою главную слабость. У него нет ни копейки денег. Карманных сумм Наследнику не полагается. Каждую его рубашку, каждый бифштекс, каждую каплю бензина для этого трицикла оплачивает Министерство Императорского Двора. Все его счета контролирует лично граф Фредерикс и матушка-императрица. Попросить подаяния на билет до Европы? «Господа, подайте безденежному Великому Князю»? Абсурд. Если он сбежит — он станет никем. Бродягой без паспорта с лицом с рублевой монеты.
Значит, играть придется здесь. На этом поле. И по своим правилам. Ему нужна была не призрачная свобода от статуса, а реальная свобода действий. Ему нужен был фундамент. Свой собственный, независимый ни от Витте, ни от казначейства ресурс. Свое золото, своя разведка, свои штыки. Своя, выражаясь языком его прошлой жизни, «черная касса».
Георгий снова обвел взглядом горизонт. Где-то там, за хребтами, черным золотом фонтанировали нефтяные вышки Баку, где сколачивали свои миллионы Нобели и Ротшильды. Где-то далеко на севере, в промерзлой земле Сибири, лежали нетронутые золотые жилы. Там были деньги. Там была кровь экономики, которую нужно было заставить течь в правильное русло.
Но деньги — это еще не всё. Нужна сила. Армия.
«Степан Котов, урядник лейб-гвардии Атаманского полка, — пронеслось в голове Георгия. Он вспомнил преданный, дисциплинированный взгляд молодого казака. — Атаманский полк... Стоп».
Георгий выпрямился, пораженный внезапной, ослепительно простой мыслью. Цесаревич. Наследник престола по традиции носит не только этот пустой, декоративный титул. С момента рождения он является Августейшим Атаманом всех казачьих войск Российской Империи. Всех казаков. Донских, Кубанских, Терских, Сибирских. Это сотни тысяч превосходно обученных, вооруженных, скованных железной дисциплиной и традициями воинов. Воинов, которые присягали лично ему. У него уже есть армия. Ему не нужно ее создавать — ему нужно просто забрать ее из рук замшелых генералов и подчинить себе. Сделать из нее инструмент хирургического вмешательства в судьбу страны.
Он надел очки и решительно подошел к трициклу. Лицо его было спокойно и непроницаемо, как литая маска.
Георгий развернул тяжелую машину в сторону спуска к Абастумани. Пора было возвращаться в свою роскошную палату с лепниной и услужливыми врачами. Но он возвращался туда не как обреченный пациент и не как безвольный принц. Он возвращался как человек, который понял механику предстоящей войны. И эта война начнется не в окопах Маньчжурии, а в тишине дворцовых кабинетов.
Он с силой нажал на рычаг. Мотор взревел, разорвав горную тишину, и трицикл покатился вниз, навстречу двадцатому веку.
Глава 4
Призраки «Памяти Азова»
Глава 4
Призраки «Памяти Азова»
Георгий проснулся рано, когда ночь еще не сдала своих позиций, но в воздухе уже разлилось то неуловимое, звенящее напряжение, которое всегда предшествует рассвету. За высоким, с полуциркульным верхом окном только-только начинал сереть горный кавказский рассвет. Острые, как зубья гигантской пилы, вершины гор проступали сквозь лиловую дымку, а воздух в просторной спальне был неподвижен, тяжел и по-утреннему свеж, несмотря на тлеющие в изразцовом камине дубовые поленья.
Первое, что он сделал, открыв глаза, — замер и напряженно прислушался к себе. Это была привычка солдата: проснувшись после контузии или тяжелого боя, первым делом проверить, все ли конечности на месте, не течет ли кровь, работает ли тело.
Вдох. Глубокий, медленный, на полную грудь, растягивая межреберные мышцы. Выдох.
Тишина. Ни сиплых, рвущих горло хрипов. Ни надсадного, жалкого свиста, с которым воздух обычно протискивался сквозь пораженные туберкулезом бронхи. Ни того мерзкого, булькающего ощущения глубоко внутри, от которого хочется согнуться пополам и выкашлять на батистовый платок собственные внутренности. Грудь больше не стягивало холодным железным обручем, а на пересохших губах исчез стойкий, сводящий с ума металлический привкус крови. Болезнь, этот невидимый, терпеливый убийца, пожиравший Наследника российского престола изнутри, словно натолкнулась на непреодолимую преграду — на чужую, выкованную в огне двадцать первого века волю к жизни.
Георгий медленно сел на широкой постели, откинув расшитое вензелями шелковое одеяло, и задумчиво стал разглядывать свои руки в неверном свете уходящей ночи. Тонкие, длинные пальцы пианиста. Слишком бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивала голубоватая паутина вен. Ни мозолей от спускового крючка, ни въевшейся ружейной смазки, ни шрамов от осколков. Чужое, слабое, изнеженное тело, доставшееся ему по какой-то нелепой прихоти мироздания.
Где же он подхватил эту заразу, бледную немочь, косившую в девятнадцатом веке и нищих, и королей с одинаковым равнодушием? Георгий потер виски, пытаясь разбудить чужую память. В сырых, продуваемых балтийскими ветрами бесконечных коридорах циклопического Гатчинского дворца, где его отец, император-богатырь Александр III, прятал семью от бомбистов-народовольцев? На сквозняках роскошных петербургских балов, где золотая молодежь кутила до утра, запивая ледяное шампанское горячим кофе? Или чахотка всегда, словно мина замедленного действия, спала в этой пресловутой «голубой крови», ожидая малейшей слабины рафинированного организма?
Георгий с силой растер лицо ладонями, отгоняя остатки сна. Сон был на удивление плотным, тяжелым, перенасыщенным красками и осязаемым до мельчайших, пугающих деталей.
Ему снилось море. Не холодная, свинцовая Балтика, а густо-синее, слепящее ультрамарином южное море, усыпанное острыми солнечными бликами. Оно пахло солью, водорослями, нагретыми на солнце тиковыми палубами и угольным дымом. И корабли — странные, неуклюжие левиафаны переходной эпохи, детища инженерного компромисса. Огромные черные бронированные туши, над которыми одновременно возвышались и желтые, изрыгающие едкий смог трубы, и высокие, тянущиеся к небу мачты с густой, сложной паутиной такелажа. Эпоха пара уже наступила, но эпоха паруса еще не желала сдаваться.
А потом картинка резко сменилась, словно кто-то переключил слайд в волшебном фонаре. Залитый безжалостным полуденным солнцем южный портовый город, террасами спускающийся к лазурной воде. Узкие, вымощенные истертым камнем улочки, ослепительно белые стены домов, укрытые бордовой черепицей. Густой, бьющий в нос запах жареной в масле рыбы, чеснока, переспелых лопнувших апельсинов и дешевого вина.
И девушка.
Хохочущая местная девчонка с непокорной копной иссиня-черных кудрей. Гладкая оливковая кожа на открытых плечах, огромные, влажные темные глаза, пухлые губы. В ней было то сбивающее с толку сочетание цветущей юности и откровенной, бьющей через край, первобытной порочности, которой не сыщешь в чопорных фрейлинах Зимнего дворца. У нее были горячие, быстрые, цепкие руки простолюдинки и сладкий вкус терпкого молодого вина на губах. Она смеялась, запрокидывая голову, убегая от него по залитым солнцем ступеням каменной набережной, а он догонял ее. Он помнил, как билось его сердце, помнил пьянящую, звенящую легкость в своем сильном, еще не тронутом тлением болезни теле...
Георгий резко тряхнул головой, сбрасывая наваждение, словно собака — воду.
Стоп.
Он никогда не был в Италии или Греции. Ни в своей прошлой, оборвавшейся под ударом дрона-камикадзе в украинской грязи жизни, ни тем более сейчас, проснувшись в теле чахоточного великого князя. В прошлой жизни он месил пыль сирийских дорог, мерз в окопах под Донецком, глотал песок на полигонах. Но Средиземное море, залитые солнцем набережные, беззаботный смех и хохочущие черноглазые итальянки? Нет. Такого в его сухом, исчерканном штампами личном деле не значилось.
— Это не мои воспоминания, — хрипло, но предельно твердо произнес он вслух, глядя в полумрак комнаты, на золоченые корешки книг в шкафу.
Озарение ударило в голову, как разряд электрического тока, заставив волосы на затылке зашевелиться. Это была память цесаревича. Память мозга, физических нейронов прежнего хозяина этого тела, которые никуда не исчезли после вселения нового разума.
Перед глазами снова, с фотографической четкостью, вспыхнул силуэт корабля из сна. Черный, хищный борт, белоснежные надстройки, три изящные мачты и две громоздкие трубы. Броненосный фрегат «Память Азова».