Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 47)
Нехорошо в носу ковырять, нехорошо голенькой бегать, нехорошо письку под одеялом мять…
Вот и это «нехорошо» из той же серии. Запретное — но завораживающее. Ноги Вики стали ватными. Она уже хотела остановиться, да что там; хотела убежать, потому что накатывала жуть, собиралась по каплям где-то в груди, леденя сердце.
Здесь что-то произошло. Что-то страшное.
А ноги вели сами. Подгибались, так что ее непроизвольно начало покачивать, словно пьяную. Но — шагали. Веранда смотрела на нее приоткрытой дверью, ее раскачивал ветерок, едва заметно — но фоном вдруг выступил легкий скрип петель, на границе слуха.
В груди льда прибавилось, но внизу живота растекся кипяток. Ее затрясло.
— Нина! — она не выкрикнула, а взвизгнула. По телу побежали мурашки, кожа на затылке решила собраться в складку. Вика попыталась взять себя в руки, ничего не получилось. — Нина, ты здесь?
В этот раз вышло получше. В ответ — только скрип петель и шелест целлофана. Ее услышал только ветер, швырнул в лицо горсть холодного тумана, в котором тонул огород.
Не заходи.
Ноги не слушались, вели к крыльцу.
Не…
— Нина!
… заходи.
Но ее тянуло, как магнитом.
В пальцы ткнулось холодное дерево, влажное, ноздреватое. Хоть и крашеное. Петли заскрежетали так, что сердце пропустило удар — а потом сорвалось в стакатто.
Веранда дохнула холодом, легким запахом свинца. Темно, несмотря на то, что вдоль всей стены идет рама из десятков мелких окошек ромбами. Стекла и здесь нет… да вот оно, заботливо сметено в кучу, Нина еще не успела убрать. Что-то зацепило за предплечье, больно царапнуло. Засов, висящий на единственном гвозде, остальные топорщатся рыжими остриями во все стороны.
Сюда кто-то вломился.
Она подняла рукав фуфайки — на предплечье выступила кровь. Вика слизнула ее.
Вкусная.
Не смей входить!
Дверь в дом приоткрыта, топорщится возле ручки вырванной из-под располосованной обивки сырой ватой. Вика шагнула на ступеньку, на следующую…
Только тут до нее дошло, что она старательно не наступает в… следы
… огромные темные пятна. Запах свинца усилился, к нему добавился еще один…
Пятна вели из двери в дом на выход. Они действительно напоминали следы, только таких огромных следов не бывает. Нет таких ног.
— Нина, ты здесь? — все ее существо умоляло — «заткнись и беги!!!»; однако, голос на этот раз прозвучал беззаботно. Вика почувствовала, как в ней происходит борьба — взрослая разумная женщина понемногу уступала натиску того звериного, что стаскивало в детстве руки под одеяло. — Нинка! Слышишь, у тебя таблетки есть? — помимо воли, губы начала растягивать идиотская улыбка. Моноспектакль, попытка обмануть саму себя. Заранее бесплодная.
А ноги уже подняли ее по ступенькам и неотвратимо потащили к приоткрытой двери. Петли навешены на ее сторону, поэтому ей не видно, что делается внутри.
Тому, кто шел на выход, оставляя огромные… следы
… пятна, понадобилось… Да что уж там, понадобилось два шага, чтобы добраться до выхода. В ее шагах выходило не меньше семи — восьми.
Запахи уже валили с ног. Пахло не свинцом, теперь она чувствовала это хорошо.
Пахло бойней. Кровью и дерьмом из разорванного кишечника.
— Нинка! Ты слышишь?
Дрожащей рукой коснулась холодного металла ручки, потянула на себя…
И все же заорала, хотя и была готова увидеть открывшуюся картину, освещенную серым светом туманного вечера, сочащимся сквозь погребально шелестящий целлофан.
Глава 6
Она долго готовилась, все боялась, что не хватит духу. Злость вспыхнула и перегорела, осталось лишь тяжелое послевкусие беды. Ее посмели обидеть. Она всю жизнь отвечала обидой на обиду, спуска никому не давала.
А тут было страшно. При одном воспоминании о том, что текло в венах обидчика пробирал мороз по коже. Точно так же она чувствовала себя в обществе Кати, покойной завклубом. Но с той было проще, они практически не пересекались…
А в том, что к пропаже Вовы была причастна эта тварь, Галя не сомневалась. Они оба такие — что мертвая была, что живой стал. Они оба сумели вернуться с полигона, а оттуда нет возврата.
Но больше нет полигона, бункера…
И Вовы больше нет рядом.
Наконец, она решилась. Достала заранее приготовленную бутыль бензина — держала для примуса, но один хрен, скоро готовить нечего будет, так что остатков ей хватит…
Вылила в кастрюлю, разбавила растительным маслом… Пропорций она уже не помнила, налила один к одному; да и неважно это, гореть все равно будет так, что святым тошно станет. И водой заливать бестолку. Коктейль товарища Молотова. Показалось, что масла маловато, вздохнула — но вылила еще полбутылки.
Масло — по вкусу.
Последнее.
Надеюсь, вкус оценят… Ладно, сегодня на жире поджарит… А завтра и жарить ничего не надо. Нечего завтра жарить, все кончилось. Вова пропал — и ей еще урезали норму.
Пришли в дом и забрали лишнее. Смерть Лебедева не изменила его решения.
А она даже не сопротивлялась, не перечила, молча сидела на стуле, пока они лазали по кухонным шкафам. Они ее ненавидели — и накинулись с радостью… Удивляться нечему — она всю жизнь со всеми цапалась…
Галя разлила жидкость по стеклянным бутылкам, оторвала от кухонного полотенца два лоскута и заткнула горлышки. Два подарочка. Один — для этой твари, второй — его шлюхе. Плодитесь и размножайтесь… на том свете. Подумала — и положила обе бутылки в целлофановый пакет, накрепко завязала.
Нехотя влезла в сапоги, надела старую истрепанную куртяшку. Голову повязала шерстяным платком. Ангел мести, перемать. Ничего, и так сойдет. Не на свадьбу.
На похороны.
В печи стреляли поленья, от нее по дому расползалось приятное, убаюкивающее тепло. На сковороде скворчала картошка с мясом… картошка ладно, есть еще, больше половины огорода, а вот с мясом будет сложнее. Козы — на сколько ее хватит? На неделю? Жрал Вадик за двоих, а то и за троих.
Но голод все равно не отступал даже тогда, когда желудок был готов лопнуть. Только притуплялся. Это был не обычный голод, который можно легко заткнуть той же картошкой с мясом, нет…
Ему нужна была свежая плоть. При мысли об убийстве, начинала болеть челюсть — клыки начинали раздвигать остальные зубы, он отчетливо ощущал, как они растут, заостряются… Но он держался, и только богу известно, чего это ему стоило. Все-таки, он был сильнее сидящей в нем твари.
Та почти всегда крепко спала, до него временами долетали обрывки сонных мыслей — как легкий шелест ветерка в листве; вот только по воздействию на Вадика с этим ветерком не равняться было даже полярным бурям. Вадик холодел, сердце подскакивало к горлу при мысли, что это может проснуться — и тогда, если Инги не было дома (она дорабатывала последние дни на ферме), Вадик шел в хлев, упирал в земляной пол косу и садился над ней на колени. Острие кололо кожу между ребрами, а он с замиранием сердца ждал — успокоится ли тварь?
Если бы почувствовал пробуждение — стоило сделать лишь одно движение, с пронзенным сердцем не выжили бы оба. Вадик был готов, да что там — иногда подмывало прекратить этот кошмар. Но он держался.
Коза смотрела на него глупыми глазами, ее на выпас не отпускали. Не привязывали даже в запущенной половине огорода — охотников до еды и так хватает, незачем провоцировать.
Но тварь внутри Вадика засыпала — и лишь тогда он осознавал, что его трясет, а последняя оставшаяся футболка уже давно прилипла к спине, пропитанная потом. Однажды, после его сидения в обнимку с косой, Вадик обнаружил, что лезвие проткнуло футболку и кожу; ткань потемнела от выступившей крови… Едва успел застирать до прихода Инги, не хотел, чтобы она видела это пятно.
Но несмотря на все его ухищрения, Инга видела, что с ним происходит. По ночам он не смыкал глаз, боялся, что существо возьмет верх — и ночные бдения давались слишком легко, даже не зевнул ни разу… А когда, наконец, усталость накапливалась до такой степени, что валила с ног, пристегивался в углу хлева и отдавал ключи Инге. Длину цепи рассчитал так, чтобы ни в коем случае не дотянуться до козы.
Он-то выспался… А существо ни разу так и не проснулось, словно издеваясь — «Ну-ну, посмотрим, насколько тебя хватит»…
И этот голод… Он забирал гораздо больше сил, чем ночные бдения.
Но они справились. Он все же признался Инге, та молча достала ему из пакета принесенную с фермы порцию сырого мяса — чуть больше двух килограмм, еще теплое, дурманяще пахнущее кровью.
Ничего вкуснее Вадик в жизни не ел. Он не съел все, сдержался; осталось и на готовку.
И голод притих.
А еще — Вадик никак не понимал, для чего все это Инге. Ну никак не понимал…
Он принес ей только проблемы.
— Слушай, я, честно, никогда не встречал женщину, которая умеет так готовить! — Игнатов отодвинул тарелку и сыто откинулся на спинку стула. — Вот дождешься у меня, сожру вместе с твоей стряпней и вилку с тарелкой!
— Тебе придуриваться не надоело? — жена забрала у него выскобленную до блеска посуду и небрежно швырнула в мойку. Игнатов даже сжался внутренне, ожидая, что раковина сейчас окажется полна осколков. Не в духе родная, с ней такое бывает… Тарелка, на удивление, не разбилась, лишь вилка выскочила из раковины и забрекотала по доскам пола.