Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 46)
Вова Иванов в это время обувал сапоги.
Валентин Александрович провалялся без сна всю ночь, завистливо вслушиваясь в ровное дыхание супруги. Сон не шел, хоть тресни… Страха перед неведомым ночным охотником тоже не было, более того — он о нем почти и не вспоминал, так, вскользь… простыня под его большим телом скаталась в валик, постель была чересчур мягкой, жена — слишком горячей, он отодвигался, стараясь, все же, не выползти из-под одеяла, которое оказалось слишком маленьким. Туман, кажется и в дом заполз, оглаживал лицо и руки влажной сыростью. Ворочался с боку на бок, как медведь в берлоге. В голову лезла разная дребедень, он вяло отталкивал ненужные мысли, пытался отыскать в их половодье хотя бы крупицы сна — но тщетно…
Он вдруг понял, что просто устал… Устал жить. Может быть — жить вообще, может — жить в этой проклятой деревне, он не пытался разобраться, знал только, что так больше продолжаться не могло. У всего есть начало, всему рано или поздно приходит конец… Начал считать, сколько же ему лет, он уже давно не справлял дни рождения — с детства не любил собственный день рождения, потому сбился со счета. Да и счет годам не вел, смысла-то было… Подсчитал — ужаснулся; девяносто два года…
И чего он добился за эти годы? Ведь доживают до такого возраста считанные единицы.
А ни хрена он не добился. Председатель колхоза, знал бы отец… Валентин Александрович помнил коллективизацию, их семья как раз и попала под знаменитый указ — не сказать, чтобы они жили богато, но имели гусей, корову, лошадь… Все зарабатывалось кровавыми мозолями и трещащей спиной, хоть Валя и был еще совсем ребенок, но помогал отцу чем мог. До сих пор заставь — лошадь запряжет с закрытыми глазами…
Потом их пришли раскулачивать. Свои же, деревенские.
Отец как-то очень быстро спился, года не прошло. Валя помнил его последние дни — от огромного отца остался лишь обтянутый дряблой желтой кожей скелет, на костлявых, неправдоподобно тонких плечах сидела огромная голова, оставшаяся почти прежней…
Они с матерью переехали в Калинин, подальше от своего прошлого. Всю страну тогда трясло… Их больше не тронули.
Поступая в институт, Валя скрыл некоторые подробности своей биографии. Он уже с седьмого класса ходил с комсомольским значком, весь такой из себя правильный… Но с червоточиной в сердце. Так и не смог до конца поверить государству, убившему его отца.
А многие верили…
Потом война, ранение, орден, потом — госбезопасность, в которой началась оглушительная по тем временам карьера… Вот там уже грыз червячок — он не такой как коллеги, ему есть, что скрывать — и если всплывет, не сносить головы. Умер Сталин, все ведомство перетряхнули — он избежал чисток.
Потом — проект «Посылка»… Слава богу, если он есть, в день катастрофы его не оказалось в бункере — сломал ногу и валялся «дома». В кавычках — потому, что их не выпускали за пределы деревни — только он знает, какие меры безопасности предпринимались, чтобы внешне все выглядело мирно и пасторально. Чуть ли не самих себя боялись и подозревали…
Выселки поймали его в сеть еще до аварии. И больше не выпустили.
И — смысл барахтаться?
Он все же решился откинуть одеяло, передернулся от холода; аккуратно, чтобы не разбудить жену, выбрался на край кровати. Встать оказалось сложно, хоть пол и покрывал домотканый половик, все равно холодно. Нашарил шлепанцы, прошаркал к стулу и надел штаны — о будущем нужно думать всегда… рубашка, казалось, не коснулась кожи, так и повисла на мурашках. Свет не зажег.
Водка оказалась на месте, в шкафчике. Нащупал бутылку, полупустая; выбрал другую, тяжелую. Все же пришлось нащупать спички и осветить кухню — лампа на столе, на своем месте. Фитиль не хотел разгораться, только когда Валентин Александрович ожег пальцы второй спичкой, неуверенный огонек, наконец, перекинулся на горелую полоску ткани. Все умирает, останавливается, разваливается. Этот Вадим вынул из их мира заводную пружину…
Кто — как, а он ему благодарен.
«Беленькая» пошла тяжело, он подавился, спиртное закапало из носа, обжигая слизистую… Героическим усилием не закашлялся, из глаз хлынули слезы. А он даже носом не шмыгнул, боясь разбудить жену.
Захорошело сразу — еще бы, ноль семь, как-никак; но жизнь легче не показалась, наоборот, он укрепился в своем решении. Да, трусливо, да, подло — но умереть достойно легче, чем достойно жить… Он прожил и так неплохо. Голову ни перед кем не гнул, не лебезил, всегда старался поступать по совести… только лгал частенько. И самому себе — в том числе.
Это все было до Выселок. До этих тварей с нарисованными на лице, мертвыми глазами.
Он постоял в проеме спальни, подняв лампу к потолку. Ближе подойти не решился, чувствовал себя отвратительно виноватым… Свет почти не пробивался сквозь закопченное стекло, рисовал только плавные пастельные линии лежащего под одеялом тела. Человек, который когда-то был дороже всего остального мира, но осточертел за шесть десятков лет. Ушла любовь, завяли помидоры…
А может — и не было ее, любви. Так, гормоны…
— Прости меня… — одними губами, стыдливо. Трусливо. Докатился, мать твою. — Если сможешь…
Уже двинувшись по коридору, заметил, что пошатывает. Быстро она взяла, быстро… Потому, что залпом. Так можно и не успеть…
… В прихожей прихватил с умывальника мыло…
… И лишь когда разверзлась под ногами пустота, вдруг понял, что он был нужен — и ей, и всем этим людям, которые привыкли с любой проблемой бежать к нему. Но ей больше…
… Успел пожалеть, руки почти успели ухватиться за веревку…
Но в этот момент хрустнули позвонки
Над ведрами клубился пар, дверь в бытовку была открыта, но все равно дышать было нечем. Единственная газовая плита на всю деревню уже еле горела — подходил к концу последний баллон. Инге нравилось смотреть на голубые цветки, распускающиеся над конфорками… Странным казалось — где-то, совсем рядом, люди настолько привыкли к этим цветам, что уже и внимания на них не обращают. Это Вадик рассказал.
Вадик… Она тихо, одними губами произнесла его имя, словно пробуя на вкус. Красивое имя. Лоб прорезали начинающиеся морщины, которые вскоре перестанут так легко разглаживаться, останутся на коже до нового прихода молодости. Если придет она…
Тяжело Вадику. Она даже боялась его иногда… Видно, он борется сам с собой. Инга чувствовала исходящую от него злую силу, похожее чувство у нее до сих пор вызывала лишь покойная Катя… Но Вадик не сошел с ума, он оставался таким же веселым, ласковым — будто все произошедшее оставило следы только в виде морщинок в уголках глаз, да в одночасье поседевших висков. С тех пор, как он вернулся голый и весь в крови, он сильно изменился.
Инга даже знала, чья это кровь — Вову Иванова так и не нашли. Ей не было жалко его, ни капли.
Его не приняли остальные, хотя он старался. Вместе со всеми разбирал завалы дома культуры, вместе с остальными копал могилы для Кати и Лебедева… Все бестолку. С развалин дома культуры он принес цепь, которой пристегивали бедную сумасшедшую, ничего не объясняя, закрепил ее в хлеву вокруг столба фундамента. Закрепил так надежно, словно собрался приковывать слона.
И дважды уже ночевал не с ней, а на цепи, как пес. Ключи от замка отдавал Инге, и лежа в пустой постели, она слышала его стоны… Сердце разрывалось от жалости, но она держалась — хорошо помнила, как не могли остановить в бешенстве ту же Катю.
С ним произошло то же самое…
Ничего. Справимся.
Обидно только было, что они сторонятся его. Ту же Катю приняли за свою, сразу и безоговорочно. И этого не смогла изменить даже кровавая драма, когда ополоумевшее существо разорвало двоих…
А Вадик… А что — Вадик? Он держит этот яд, попавший в него, под контролем.
Снаружи раздались легкие шаги, Инга выглянула — Вика. Лицо усталое, осунувшееся…
— Ну что там они?
— Все, разделывать начали. Последняя… — Вика устало плюхнулась на табуретку, закрыла лицо. Вздохнула глубоко, с тоской посмотрела на Ингу, чуть сдвинув пальцы вниз. — Инга… А дальше — то как?
Она только молча пожала плечами. Как — как… Каком кверху. Того мяса, что сегодня принесет домой, хватит лишь на два дня. И то придется готовить сразу — генератор встал, кончилась солярка; хранить теперь негде. А потом настанет очередь Маньки. Жалко козу — но что поделать, себя жаль гораздо больше. А вот потом…
— Слушай, у тебя таблеток никаких нет? Голова второй день болит.
— Нет… Вика, ты тоже заметила? — в ее глазах метнулся испуг, точно заметила, но страх не дал произнести, швырнул в глаза наигранное удивление.
— Что — заметила? — вместо ответа Инга поддернула штанину хлопчатобумажных брюк, открыв перебинтованную щиколотку.
— Поцарапалась. Не заживает. — Они смотрели друг другу в глаза, обе понимали, что это значит.
С отличным здоровьем и долгой жизнью покончено. Теперь они снова смертные. Снова уязвимые.
Снова люди. Оно и к лучшему.
Дом стоял мрачный, едва уловимо скособоченный, похожий на безобразного злого старика. Вика даже передернулась под взглядом слепых окон, затянутых целлофаном вместо вылетевших стекол. Ветерок то наваливался на фасад, то отступал — и пленка шелестела.
Казалось, дом моргает. Она бы не смогла так, сутками, слушать этот обреченный шелест.
Вика зашла в калитку, пошла по дорожке к крыльцу, все замедляя шаги. На душе было муторно, висело предчувствие чего-то нехорошего. Как в детстве, слова мамы: «Вика, это нехорошо» — «Да, мамочка, больше так не буду!»…