Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 48)

— Натик — лунатик, ты чего такая у меня сегодня? — Игнатов вздохнул, нехотя поднялся из-за стола, поднял вилку, положил обратно в мойку. Подумал, что нужно о пол постучать (а то какая-то «вилка» припрется… ), привычка въелась, но это значит нарваться на порцию словесного поноса в свой адрес. — Кто тебя обидел?

— Никто не обидел. Послезавтра будешь жрать и вилки, и тарелки… Говорила идиоту, давай поросенка на этот год снова возьмем! «Нафиг нужно, нафиг нужно!..» Вот твой «нафиг» и настал. Теперь нужно?

— Солнце, я же не знал, что так выйдет… Никто не знал. Ты скажи, тебе чего-то не хватало до того как… как бункер взорвался? Катались как сыр в масле…

— Пошел ты на… со своим сыром! — ее понесло. Игнатов почувствовал, как внутри поднимается злоба. Вроде уже и привык к ее закидонам, да только у него нервы тоже не железные, ему тоже тяжело. Она горько вздохнула, а потом выдала свое обычное. — Знаешь, мне с тобой тяжело…

Он едва успел прикусить язык, чтобы не выдать уже приготовленный за все эти годы ответ. Начал считать про себя — «один, два, три…». Отключаемся, не слушаем, не реагируем… Блин, вот самому интересно, его кто заставляет с ней жить? Вроде — нет. Так какого хрена он обязан все это терпеть?

Не обязан. Но — терпит.

Любой другой попробовал бы с ним так разговаривать… А от нее все сносит беспрекословно. Истеричка гребаная, без скандала — как без пряников.

Он все бурчал про себя, а руки делали — налили воды в эмалированный тазик со сколами на дне, взяли тряпку, плеснули в воду средства для мытья посуды… далеко все-таки ушел прогресс там, снаружи; раньше такого не было. За спиной что-то нудила жена, он не слушал, напевал себе под нос какую-то полузабытую песенку. Она почувствовала, что ее не слышат, казалось бы — отвяжись, иди, займись чем-нибудь… Но сегодня у нее было не то настроение, чтобы отступать — повысила голос, в нем появились истерические интонации. Понятно, нужно чем-то успокоить… ее занудный голос прорвался сквозь песенку, задушил ее. Она что-то спросила, вопрос, по ее обыкновению, риторический, служит лишь для того, чтобы еще больше себя накрутить. Но ответ ей в этот раз почему-то нужен. Наконец, она сумела раскачать его настолько, что до него дошел смысл ее слов.

— Я от тебя уйду!

— Катись. Прямо сейчас. Ну, давай, чего ждешь? — он развернулся к ней, в одной руке тряпка, в другой — недомытая кастрюля, с обеих потекло на пол. От ярости она даже захрипела.

— Посмотри, что ты делаешь!!! Я убиралась целый день, дома не пылинки, а ты… не умеешь — не берись, черт тебя раздери! Дай сюда! — она вырвала кастрюлю, тряпку; Игнатов подавил желание заткнуть ей тряпкой рот, надеть сверху кастрюлю и наподдать по кастрюле кочергой.

Господи, да что же я в ней нашел такого?

— Тоже мне, мужик, посуду нормально помыть не может!..

«Сука, тебе бы такого, чтобы домой на рогах приползал с полными портками дерьма и падал в прихожей. И если на этот раз тебе морду не разобьет, то уже станешь понимать, что значит — тихое семейное счастье»

— … Да ты мне всю жизнь испортил! Вышла бы за Игоря, жили бы сейчас в Москве…

Уже сдохли бы давно оба…

Все эти песни он уже знал дословно, ночью разбуди — повторит без запинки. Самое интересное — причина скандала, ее страх перед будущим, уже забылась; она самозабвенно токовала у раковины, а он до хруста сжимал кулаки. Он удержится, он мужик и умеет держать себя в руках…

Стука калитки он не слышал, лишь когда грохнула входная дверь и на веранде раздались частые испуганные шаги, поднял голову. В эту дверь все же забарабанили, хотя она была открыта.

Черт, не постучал по полу вилкой…

Игнатов прошел в прихожку, открыл — к нему кинулась женщина, вцепилась в одежду, спряталась на груди. Сначала он оторопел, только мысленно застонал — ну все, скандал теперь продлится пару недель; но потом понял, что женщина перепугана до полусмерти.

— Эй, эй!.. Что случилось? — он отстранился, посмотрел в лицо: Вика, соседка. Да здесь все соседи. На ней лица не было, слезы чертили дорожки на щеках; ее трясло и она все еще судорожно цеплялась за его рубашку, ища защиты.

— Там… Нинка… вот…

— Что — Нинка?

— Там… это…

— Ага, я так и думала! — в голос прорвались торжествующие интонации. — Ты с этой шлюхой спишь, да?

— Заткнись. — Буркнул он.

— Ну-ну, знала, что этим кончится… И чем же она лучше меня? У нее что, пизда поперек, да?

— Заткнись, сказано! — теперь он уже рявкнул. — Вика, что там случилось?

— Нинку… убили.

— Так, я сейчас…  — он двинулся в комнату, за фонариком.

— Катитесь оба отсюда, понятно? Или — что, вам свечку подержать? — она самозабвенно брызгала слюной. Не останавливаясь, Игнатов несильно ударил жену открытой ладонью в лицо, впервые в жизни пальцем тронул. И все равно — переборщил; ту отбросило в кухню, из разбитого носа пошла кровь. Зато — заткнулась. Игнатов нашел фонарь в комоде, вышел в прихожую — Вика от удивления даже трястись перестала, Наташка, сидя на полу, размазывала кровавые сопли. Игнатов влез в сапоги, накинул фуфайку; подхватил из угла прихожки тесак, который точил вечером.

Уже двинулся на выход — но обернулся в дверях.

— А ты знаешь… мне понравилось. Приду — повторим…

Инга подошла сзади, обняла его за плечи.

— Ну как себя чувствуешь?

— Нормально. Только спать хочется…  — он оторвался от бесстрастных глаз иконы. Глаза в полумраке, разгоняемом керосинкой, выделялись как две миндалевидные луны. Глаза святых сияли. Странно, их всегда рисуют такими… Даже слова не подобрать. Они печально смотрят на тебя, как будто ты уже виноват во всех грехах; даже в том, что папа захотел маму, а мама согласилась — и то твоя вина. Хоть лоб о пол расшиби в молитвах, хоть соблюдай библию как солдат-первогодок — устав… Все бестолку. А может, они потому печальны, что видят из своих красных углов нормальную человеческую жизнь, которой сами себя лишили? Ну что же, не всем ходить с нимбом над головой. Вот только посмотришь в эти глаза, искупаешься в этой вселенской скорби — и понимаешь: посредников не нужно. Бог тебя услышит и так — если ты обратишься искренне.

В конце концов, ты же его ребенок.

А сухонькие старушки самозабвенно подкидывают очередному батюшке свои копеечки — а то его иномарке уже два года, посвежее надо… Вот местный батюшка живет так же, как остальные; днем гребет навоз на ферме, а вечером освящает дома, защищая свою паству.

Жил раньше.

Вадик все поменял.

Он повернулся, обнял ее, ткнулся носом в макушку.

— Ляг, поспи. Не издевайся над собой.

— Я не издеваюсь. Я лишь хочу быть уверен, что справлюсь с этим… Зверем.

— Справишься. С того раза ведь держишься? — Он кивнул. — Ты сильный. Катька вон, полжизни с этим жила. — Она отступила на шаг, улыбнулась. — А я, наоборот, хочу попробовать в тебе зверя разбудить…

Вадик обмер, но тут же до него дошел истинный смысл ее слов — Инга развязала пояс халатика и ткань соскользнула на пол. У Вадика перехватило дыхание — нет, они уже занимались любовью — но все получалось как-то спонтанно, быстро, словно они стеснялись друг друга. А сейчас…

Инга стояла перед ним такая… Все слова куда-то порскнули, осталась звенящая пустота, заполненная лишь ей. На ней было красивое белье, красное, почти ничего не скрывающее, лишь подчеркивающее. Высокая грудь, плоский живот с волнующей впадиной пупка — она стояла вполоборота к лампе и в ложбинки заползла темнота, мягкая, уютная; нежная на ощупь — даже если бы он и не знал, то сказал бы с уверенностью.

Красное… Теперь Вадик начал понимать быков на корриде — матадор им нафиг не нужен, они на тряпку кидаются. Или они дальтоники? Он чуть не рассмеялся вновь появившимся мыслям, прогнал их — да они и сами куда-то торопились…

— Тебе нравится?

— Без него тебе намного лучше…  — Вадик внезапно охрип.

— Ну так сними…  — ее руки снова легли на плечи, спустились, выпростали из тянучек и сняли футболку; Вадик, не торопясь, повел подушечками по бархатной спине, добрался до замочка…

На веранде что-то разбилось, он вздрогнул, остановился.

— Наверное, кот соседский забрался…  — она привстала на цыпочки, коснулась своими губами его… но тоже замерла, почувствовав, что он не отвечает.

— Нет, не кот. — Он мимолетно чмокнул ее в лоб, направился к выходу. — Этот кот побольше соседского.

Дверь не открылась, даже не дернулась. Вадик посмотрел на засов — все открыто… Обратился в ощущения — за дверью что-то шипело, легонько потрескивало. Обивка двери, старый истрепанный дерматин. И — такие же звуки раздавались с потолка; Вадик прикрыл его от дождя старой парниковой пленкой. Назавтра собирался в лес, за стропилами… Пахнуло легким дымком, он все еще недоумевающе посмотрел на Ингу, уже накинувшую халат…

В этот момент между досок потолка пролился огонь и брызнул на половик, сразу осветив прихожую.

Подперли дверь и подожгли.

Глава 7

Галя остановилась не доходя калитки, глядя на дело своих рук. Колебалась до самого последнего момента, все боялась, что не хватит духа поджечь. Хватило, еще как хватило…

К дому приближалась на цыпочках, задержав дыхание; все боялась, что скрипнет дверь и на веранду выйдет это… Когда подкралась к двери, ей почему-то втемяшилось, что существо ждет ее, затаившись на темной веранде — разве еще не вся деревня слышит бешеные удары ее сердца? День угасал, туман стал темно-синим, из него барельефом проступала входная дверь — и больше ничего не существовало в мире Гали; смутная темно-синяя дверь и шуршащий пакет в руке. Слишком громко шуршащий, заглушающий даже сердце…