Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 44)
— Нормально. — В туманной подушке, заткнувшей ворота коровника, вспухли голоса — ребята уже несли горячую воду. Сейчас удивятся.
А глаза все равно его не отпустили. Как она умудрилась?
Сука, хватит пялиться! Слышишь?!
Это уже что-то. Он разозлился. Да какое там, он взъярился!
На, тварь!!! Держи!!!
Не целясь, навскидку; какое там, с двух-то шагов… грохот, от которого шарахнулись остальные коровы, первый раз били скотину прямо в хлеву. А чем ее вытаскивать, «Виллис» сдох, да и зачем…
Стоят в ангаре два трактора, но они тоже не заведутся…
В нос шибанула кисловатая прохлада, прошлась иглами по краям ноздрей, рванула прямо в мозг, приятная и отвратительная одновременно; вспухло за стволами беспомощное облачко, споро подхваченное сквозняком. Зазвенел металл, струнами дернулись цепи, держащие на местах остальных — никто не смог оборвать, но в черных лоснящихся кругляшах глаз полыхнуло неизбежное…
Дуплетом.
Рев, от которого заложило уши — коровы словно отпускали душу покойной товарки на покой. Витя шлепнулся на задницу (больно), уронил бесполезное ружье.
Господи, тошно-то как…
В первый раз так (тошно) жалко.
Словно не корову убил, а человека.
Игнатов уже поставил свои ведра, от них поднимался пар; словно не замечая Вити (и правда, не замечая), достал нож… Хекнув, всадил металл в грязную шкуру, задергал рукой…
Она еще подрагивала в вялой агонии — словно не осталось сил даже на нормальную смерть.
Рана все расширялась, голова коровы слабо моталась, рана становилась все шире; кровь, брызнувшая струйкой, быстро превратилась в мелкую реку, хлынувшую вниз по пандусу…
Правильно, чтобы мясо не потемнело.
Витя увидел, как цельная картина окружающего пространства распадается на мелкие цветные точки, в которых теряется реальность… Он ни разу не видел экран телевизора, иначе ему было бы, с чем сравнивать.
Не в силах смотреть дальше на это коловращение точек, Витя перевернулся на колени и отпустил подкатывающий к горлу желудок, позволил ему делать все, что заблагорассудится. Желудок распорядился по-своему…
— Вот ведь зараза, и так жрать нечего, так он еще и еду переводит! — Игнатов попытался, было, перевести в шутку, но сразу отказался.
А он всегда пытался шутить, когда ему было страшно… Смешно, когда человек стоит с окровавленными почти по локоть руками и при этом боится.
Витя ничего не ответил; с губы стекала тягучая нитка слюны, подкрашенная желчью. Желудочный сок по вкусу. Носоглотка забилась, где-то внутри головы он чувствовал твердые комочки полупереваренной картошки, и она, как ни глупо, была еще горячей…
Витя закрыл глаза, согнулся еще сильнее, едва не достав лицом до зря переведенного обеда. Лужа лениво текла вниз по пандусу, залила ружье… под закрытыми веками стояло именно это изображение — не глаза скотины, не вспышка выстрела. Он вдруг отчетливо понял, что больше не возьмет в руки это оружие. Вообще никакого не возьмет.
Сильные но мягкие руки обхватили его за плечи, подняли, повели вверх по бетону. Валя. Саныч, как привыкли его называть… Витя так и не открыл глаз, пока в лицо не дохнула сырость вечернего тумана.
А когда открыл, изменилось немногое — черное сменилось серым, только и всего. Туман накрыл коровник пуховой подушкой, наволочка порвалась и ее внутренняя поверхность стала землей. А они оказались внутри, засыпанные пухом и перьями. Словно в древних легендах о сотворении мира… Вот, можно с ходу новую придумывать.
И создал Отец подушку, и сказал, что это хорошо. И жили в ней одни только перья, и Отец клал ее себе под голову, чтобы спать слаще было. Ну еще, изредка — Матери под ж… , чтобы доставать поглубже. И до того они ее промочили, что наволочка плесенью покрылась. И тогда швырнул отец подушку вниз, во мрак — и летит она до сих пор, уже долго — но сияющий лик Отца до сих пор бросает на нее свой свет… Из плесени вышли травы, деревья, гады земные и морские — и они, самые большие гады. И все уповают на Отца, да только он и думать уже забыл о той подушке…
Ну вот, ничем не хуже древнегреческих или древнеегипетских легенд. А что персонажей мало — так и придумано одномоментно…
Витя согнулся в истерическом хохоте, не обращая внимания на опасливо глядящего Лебедева.
— Ты в порядке, Вить? — наконец спросил председатель.
— Я… уф… Я в порядке. В полном. — Смех оборвался так же быстро, как и хлынул, Витя вытер слезы, посмотрел серьезно, чуть ли не зло. — Слушай, я, наверное, к Толику в заместители пойду. Или в конкуренты.
— В конкуренты?
— Ну да. Он людей пытается убедить, что бог все видит и обо всех заботится. А я теперь точно знаю — ему просто пофиг до всего и вся. Он нас создал, дал пинка и сказал — «живите как хотите». Ну, не сразу дал пинка, конечно, сначала поиграл с людьми. Ему скучно, Валь. Ему давно уже все поперек глотки стоит. Вот так и живем — пупсы, плюшевые мишки, погремушки… игрушечные солдатики. Солдатиков все больше появляется. Наверное, он все же стареет и впадает в маразм…
Он уже входил во двор, когда его окликнул женский голос.
— Валентин Александрович! — Из тумана обрисовалась крупная женская фигура. Лебедев поморщился — еще не рассмотрев толком лица, он уже узнал ее. Галя Иванова, голос ни с каким другим не спутаешь. Дожидалась на скамейке… Видеть она его не могла, но скрипучая калитка сообщила о его приходе. — Вова пропал, Валентин Александрович!
Она упорно называла его по имени — отчеству, она всегда так обращалась, когда ей что-то было нужно. За глаза называла по-другому.
— Как — пропал? Когда?
— Вчера вечером. Вышел… По нужде вышел и не вернулся.
— Интересные пироги… — Лебедев почувствовал, как в груди похолодело. — А что же почти сутки тянула?
— Не знала, что делать…
Вот черт…
Она смотрела на него заискивающе, растерянно — похоже, ее все-таки проняло. Дошло, наконец, в какой ситуации находятся они все… Куда этот идиот мог запропаститься? Зачем ему вообще куда-то идти? Выход они искали, сразу после того, как рванул бункер — все бесполезно, дорога сделала круг и привела обратно в деревню; мирок как был закрыт, так и остался. Знают об этом все…
Галя все заглядывала ему в глаза, Валентин Александрович, наконец, вспомнил это выражение… Это были глаза побитой собаки.
— Иди домой, приготовь ужин. Он придет — жрать захочет.
— Вы знаете, куда он ушел?
— А куда тут уйдешь? Скоро объявится. — Он шагнул во двор, давая понять, что разговор закончен; Галя придержала калитку.
— Он придет? Он точно придет?
— А я откуда знаю? — раздражение все же прорвалось, копилось слишком долго. И сразу стало легче. Задрала, тварь, своей простотой; ей нужно — пусть сама и ищет. С большой вероятностью можно начинать поиски с чердака, у их дома кровля уцелела. Скорее всего там он, висит по соседству со связками засушенных на зиму грибов. А что, у самого уже мысли мелькали…
За его спиной робко скрипнула закрывающаяся калитка — Иванова смотрела вслед до тех пор, пока его не скрыл туман, снова густеющий на ночь. А чего она ожидала? Относись к другим так, как хочешь, чтобы к тебе относились.
Вот где все это уже, хорошо — дома стоит половина ящика водки. Помирать с пьяным рылом не так страшно…
В раздражении он пнул колесо «Виллиса», ступеньки крыльца под его весом жалобно скрипнули… дверь оказалась закрыта. Валентин Александрович хмыкнул, приподнялся на цыпочки — когда супруга уходила, оставляла ключи на притолоке.
Так и замер. Замка на двери не было. Изнутри закрыто. Тьфу ты, елки — санки, дожили… в деревне никогда не запирались, если только на ночь — кого здесь из живых бояться? Все свои, более или менее.
Он постучал кулаком по влажной доске двери.
— Валя, ты?.. — голос жены дрожал от страха. Оба — на…
— Конечно я, зайка, кому еще быть? — он не называл ее «зайкой» уже много лет. Это слово царапнуло внимание, вытащило за собой неожиданное открытие — да он же сам боится!
Скрежетнул крюк, дверь слабо дернулась — разбухла от сырости. Как же она ее закрыла, нужно будет подтесать… Он толкнул плечом, дверь ушла вглубь сеней.
Когда он увидел жену, стало еще хуже. Она словно постарела за день — еще утром выглядела гораздо лучше… женщина бросилась в объятья, по полу глухо стукнул металл — выронила топор. Здоровенный тесак, наточенный до бритвенной остроты — он любил порядок во всем…
Жена дрожала всем телом. Он ласково провел рукой по волосам, прижал ее к себе посильнее, только тут сообразил, что она плачет.
— Ну-ну, зайка, все хорошо… Видишь, я пришел, теперь все будет нормально… Кто тебя обидел? — она начала, было успокаиваться, но снова прижалась, когда в его голосе зазвучал металл.
— Никто… Валя, там… на огороде.
— Угу. Сейчас посмотрим. — Он отстранился, подобрал тесак. Она вцепилась в рукав. — Не бойся. Меня не обидят, я любому обижалку сломаю…
— Там уже нет никого. Не было.
— Ну и, тем более, бояться некого. Что там случилось? — вопрос он задал для проформы, ноги уже сами несли его по ступенькам крыльца. Супруга шла за ним…
На залитом туманом огороде было тихо. Валентин Александрович не сразу понял, что же случилось, почему вытоптаны грядки… Все чертов туман, он скрадывал цвета и багровые сгустки, которые не смогла впитать земля, казались черными. Широкий чумной круг, почерневший от пролитой в нем жизни. Какие-то лоскуты материи… Валентин Александрович вступил в неровную кляксу, жена осталась за ее пределами. Хана помидорам… все вытоптано, растерзано, переломано. Что за уродство, и так жрать нечего скоро будет, а тут еще такую свинью подложили! Хотя, солнца теперь нет, а без него вообще вырастет ли хоть что-то?