Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 43)

Он аккуратно опустился в ручей между грядками, «ты же весь сейчас перемажешься» — всплыла мысль. Черт, ему подумать больше не о чем, кроме как о чистоте одежды. Вот как раз сейчас чистота — это самое важное, о ней нужно беспокоиться в первую очередь.

Ручей скрыл его, полегчало — и только тогда Вова осознал эмоцию, которой дышал чужой взгляд. Холодная ненависть и собранность пантеры перед прыжком… Его затрясло.

Тормоза отказали и горячая волна паники захлестнула взвинченный мозг, Вова подхватился из ручья, собираясь кинуться не разбирая дороги — хоть к председателю в лапы, лишь бы — подальше от этого взгляда; подошвы сапог взрыли землю, осыпая стенки грядок, вздергивая сухопарое тело…

Вова так и застыл — скрюченный, напоминающий спринтера на низком старте. А внутренности уже вываливались из распоротого живота, что-то горячее пропитывало штаны на коленях. Резко и отвратительно запахло дерьмом, человек только охнул, когда ком огромных окровавленных червей — его кишечник — упал в ручей, обрушив бортик морковной грядки. Земля налипла на что-то белое, перевившее толстую кишку, неприятно дернуло желудок — он остался внутри тела, пищевод натянулся… Вова с ужасом смотрел на комочки земли, это занимало его больше всего.

«Как же это… Нельзя так…» — прошептал он одними губами.

Потом пришло понимание случившегося — и он заткнулся.

А потом пришла боль, прошила мириадами клинков застывшую в ужасе плоть. Человек даже не смог заорать, из пережатого спазмом горла вырвался лишь тихий обреченный хрип. Он упал ничком, коленями вминая в землю свой кишечник, что-то лопнуло и на морковь брызнула тонкая струйка желчи; милосердное сознание погасло, оставив в ручье лишь кусок умирающего мяса.

С когтей капала кровь, и он вытер их о фуфайку трупа, прежде чем убрать. Наконец, длинные пластины, с одной стороны бритвенно острые, с другой — шершавые, втянулись в запястья, перевитые как морскими канатами, полупрозрачными венами, в которых упруго гнало черную жидкость. Разошлись в улыбке тонкие губы, открыв клыки, нервно дернулись крылья, сложенные за спиной. Поджарая грудь, на которой из-под жгутов мышц проступали кривые мощные ребра, поднялась — существо втянуло в себя аромат поверженной добычи. Хорошо…

Победитель склонился над побежденным, одним рывком перевернув его на спину; затрещала ткань, брызнули пуговицы — и открылась бледная впалая грудь. Со скрипом морозного снега волосатый кулак проломил ребра, исчез по запястье внутри — а когда почерневшие от крови пальцы снова показались снаружи, они крепко сжимали еще бьющееся сердце. За ним из кровавой дыры потянулись толстые сосуды, и существо рвануло; разлетелись по грядкам красные брызги.

Охотник впился в сердце зубами, дернул — но не смог удержать скользкий кусок плоти в руках, и заворчал глухо; по-собачьи мотнул головой и сомкнул челюсти. Проглотил не жуя — слишком силен был голод.

Трапеза проходила в полном молчании, лишь иногда влажно чавкала плоть, в которой копошился охотник, еще не утративший человеческие черты. Чернота в венах медленно меняла свой цвет — и в конце концов, в его теле заструилась человеческая кровь. Наконец, он насытился, почти беззвучно рыгнул, выпустив облако отвратительного смрада, выпрямился… огляделся, словно приходя в себя; пошевелил ногой то, что осталось на земле. Здесь взять больше нечего. Ну и ладно. Этого пока хватит.

Развернулись перепончатые крылья, они, на поверку, оказались гораздо больше, чем можно было подумать; поток воздуха прибил к земле огородные посадки — и существо растворилось в тумане, словно его никогда здесь и не было. На земле остался лишь широкий истоптанный круг, в котором земля почернела от крови. В центре этого круга лежали какие-то окровавленные тряпки, да немногочисленные кости, которые разгрызли, чтобы добраться до мозга.

Инга проснулась первой. Полежала, вслушиваясь в скрипы старого дома, живущего своей жизнью. В доме было холодно, туман забрался и сюда… Ее немного потряхивало, сырость пробиралась, казалось, до костей, несмотря на то, что Вадик, ее мужчина, обнял ее… Рука была горячей. Она наощупь нашла в темноте его лоб — да, у него жар. Пальцы намокли — лоб тоже горячий, но весь в испарине. Бедный…

Инга осторожно, чтобы не разбудить, выбралась из его объятий, опустила босые ноги на холодный пол, передернувшись. Не зажигая света, прошла к печи; тонко скрипнула дверка — Инга заложила дрова заранее, осталось лишь чиркнуть спичкой. Пальцы прошлись по пыльному плечу дымохода, толкнули сухо зашуршавший коробок. Заслонку трубы нашла тоже наощупь; хотелось подольше побыть в пусть холодной — но темноте. Ей казалось, что попади в глаза свет — и голова взорвется грозой боли, от которой она спряталась в сон.

Но боли не было. Инга поднесла огонь к пожелтевшей газете (вокруг нее разметался дрожащий полукруг неверного желтого света, осветив побелку печи). Бумага занялась весело, жадно, тонкие язычки деловито стали взбираться по щепкам растопки. Инга еще посмотрела на набирающее силу пламя, но из топки потянулись в дом призрачные облачка дыма — и пришлось закрыть дверцу.

Она все же упустила — в доме удушливо запахло дымом, не то, чтобы сильно — но неприятно… Хорошо, трубу не завалило вместе с крышей. Темнота снова вернулась к Инге, обняла ее своими прохладными ладонями, но женщина поморщилась. Хочешь — не хочешь, пришло время зажечь лампу…

Пальцы еще хранили влагу лба Вадика, ей была даже приятна эта прохлада. Инга зажгла лампу, полюбовалась на язычок керосинового пламени, поставила на место отмытое намедни стекло — и отшатнулась…

На стекла остался бледно-розовый отпечаток ее пятерни. Инга поднесла ладонь к свету — в линиях, покрывающих кожу, словно текли багровые ручейки. Она потерла пальцем — кожа открылась мягкая, белая, ни ран ни повреждений не было…

Вадик!!!

Она подхватила лампу, кинулась в комнату; занавески взметнулись по сторонам выцветшими застиранными крыльями…

Он лежал на боку, лицом к ней, обнаженный, весь перемазанный кровью — чужой кровью, поняла она вдруг; и от сердца отлегло. Главное, что он цел… Цел… Это — самое главное…

Она присела на кровать, стерла рукой не успевшую еще свернуться розовую влагу. Какой же он все-таки горячий…

Ну ничего. Теперь все будет хорошо. Я тебе обещаю…

И, словно услышав ее, существо открыло глаза.

Глава 4

Буренка лишь тяжело дышала, сил уже не осталось, даже чтобы издать стон… А стонала она как женщина, слишком похоже, от этих звуков все внутри переворачивалось. Сколько уже раз Витя это делал, все одно — тошно. Тем более, здесь уже милосердие, ей и самой тяжело — с перебитой ногой и огромной ссадиной во весь бок. Корову пришибло чем-то тяжелым — было видно, где покрошились проступающие через обвисшую шкуру ребра. Она даже не дошла до яслей — завалилась прямо на бетонный пандус за дверями коровника, оказавшись под родной крышей. Пришла сама, все думали, что она потерялась — хоть и маленький мирок, но туман раздвинул его чуть ли не до бесконечности.

Покалеченная нога коровы оказалась под прямым углом, лежала такая бесполезная… Иногда копыто конвульсивно подергивалось — и тогда животное снова стонало. При любых раскладах, корова только на убой, и чем скорее — тем лучше, пока ткани не загнили.

Лишь глаза смотрели на него — на человека, пришедшего оборвать мучения вместе с жизнью. Глаза видели его до глубины души.

Да черта с два они неразумны. Поразумнее некоторых будут… корова еще терпела больше суток, пока до нее дойдут руки — и весь вчерашний день Вику Семенову пробирала дрожь, стоны животного были слышны прекрасно даже сквозь тонкую, в полкирпича, стену бытовки.

Товарки, привязанные цепями к толстому брусу, нервничали, звенел металл, шкура под стальными ожерельями, и так натертая, сбивалась в кровь… Дурдом, словом.

И не облегчишь ее страдания — завтра резать. А руки чесались вкатить ей обезболивающего — но тогда мясо станет вонять. Только завтра придет облегчение…

Семенова сбежала домой пораньше, не хотела видеть, как животное пустят под нож. Сколько раз видела, как их режут, но эта смерть была выше ее сил. Слишком тяжело.

Витя взвел курки, еще раз, помимо своей воли, посмотрел в огромные черные глаза, по края залитые болью. По морде рывками сбегала хрустальная слеза, она цеплялась за жесткие шерстинки, казалось, застывала насовсем, но тут же двигалась дальше… в конце концов, добралась до шеи и ухнула вниз, оставив на грязном бетоне мокрое пятно.

Холодный металл ткнулся под ухо, с таким расчетом, чтобы пуля вошла в мозг.

Глаз животного не отпускал, ей достало сил повернуть голову — смахнув челюстью присохший к пандусу навоз. С нижней губы выбежала капелька крови, следом — еще одна, превращаясь на грязи в черные кляксы. Кожа на губах слишком нежная…

Мышцы ослабли, голова повалилась на бок, звонко стукнул рог по бетону. Сломанная игрушка.

Твою мать!..

— Все в порядке, Вить? — Лебедев вроде как улыбался, но в глазах застыла все та же глухая тоска. Глаза отразились в глазах, как зеркало в зеркале, тоска рванулась вглубь души, подобно зеркальному коридору. Витя спешно перевел взгляд, так отдергивают обожженные пальцы от раскаленной дровяной плиты, в которой гудит пламя.