Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 41)

Витя, миротворец хренов, выглянул из подсобки на крики. Увидев, что назревает драка, метнулся прямо в толпу, перескочив через прилавок — и встал между ними.

— ТИХО!!! Успокойтесь все! Успокойся, Вика, успокойся, сказано! — он доставал ей едва до плеча, но напора ему было не занимать. Витя обернулся к Иванову. — Мешок дай!..

— Пошел ты на…  — он словно не соображал, что происходит вокруг. Привык почти безнаказанно делать все, что придет в голову — с дерьмом лишний раз связываться никому не хотелось. — Тебе-то сколько досталось при дележке? Килограмм пять? Ты вчера сумки тащил увесистые — да еще и вещмешок…

И ситуация снова свернула на опасные рельсы. Иванов, похоже, не врал… Ну да, скорее всего — видел, как Витя нес домой сумки, хотя они уносили продукты домой уже на закате — в Выселках ложились спать засветло. Лебедеву легче — в машину кинул и домой, у них такой возможности не было. Если Витя не выкрутится…

— А ну-ка повтори, что ты там вякнул? — Витя отозвался почти ласковым тоном. Хорошая мина при плохой игре. Внутри у него все похолодело, если Ивановы сумеют убедить женщин…

— Я сказал, что вы себе уже набрали всего — и досталось вам побольше всех. — Глаза Вовы горели, он находился в своей стихии. Хороший скандал был для него приятнее оргазма, после каждого раза он долго ходил с горящими глазами и в хорошем настроении. Впрочем, Галя была такой же. — А теперь можешь бежать и жаловаться своему Лебедеву. — Тут Вова абсолютно ничем не рисковал, он точно знал, что Витя никуда не побежит… За полвека в деревне есть время досконально изучить каждого — и набраться если не ума, то жизненного опыта.

— А нафига? Что я, с тобой сам не справлюсь? — Витя, хоть и находился в совершенно другой весовой категории, куражом тоже не был обижен. Иванов прекрасно знал его больное место — комплекс неполноценности, и ударил прямо по нему. — Иди домой, уродец! Не доводи до греха… По поводу вашей доли продуктов подойдете к Лебедеву. Мешок дай, я сказал! — Витя потянулся к мешку, но Иванов убрал его за спину, а вместо этого сунул под нос Вите кукиш.

— Вот тебе, карлик, а не сахар! — и тут подала голос Галя, оставшаяся в стороне от конфликта. Такое положение вещей ее совсем не устраивало…

— Товарищи, да вы посмотрите в подсобке! У них там наверняка уже все продукты для себя кучками отложены, не могли же они все за один раз утащить! — Вова все же почувствовал, что народ склоняется не на его сторону, и попытался исправить положение… Витю в поселке любили, в отличие от четы… нет, от выводка Ивановых — но слишком серьезны были обвинения. Даже Вику кольнуло сомнение — что уж про остальных говорить?..

Зоя почувствовала, как в груди собирается лед — как затор на реке в весеннее половодье… Черт, они же сейчас убедят людей…

Возможно, все могло решиться и по-другому… но решилось так, как решилось — что уж там гадать… Женщины зашумели, на Зою снова обратились все взгляды.

И тут Витя рванулся к мешку — и выхватил его из рук Вовы. А тот, скорее от неожиданности, лягнул его ногой — несмотря ни на что, он был трусом и драться решался только с женщинами.

Витя отлетел назад, опрокинув прилавок — вместе с весами, счетами, пакетом песка… Злополучный мешок взвился в воздух и сделал несколько оборотов, рассыпая вокруг белые кристаллы сахара. Зоя едва успела отскочить, чтобы ей не придавило ноги, разлетелись стекла от разбитых весов — один осколок впился ей в лодыжку и по ноге побежала горячая струйка крови…

Повисла тишина.

— Убил! Убил ведь, батюшки святы…  — заголосил кто-то в толпе. Зоя еще успела подивиться такому словесному обороту — хотя после катастрофы многие в бога уверовали… Витя, разломавший спиной весь прилавок, сел, тряхнул головой — и посмотрел на Вову. Посмотрел по-новому, так, что Иванов попятился.

А затем Витя протянул руку — с того места, где он лежал, не нужно было даже вставать, — и достал из-за занавески «Ремингтон». В тишине сухо щелкнул рычажок предохранителя — и на Вову уставились два ствола, каждый — размером с железнодорожный тоннель. В глубине черных провалов ждали маленькие кусочки металла, очень много кусочков.

Картечь.

— Нет…  — за всю жизнь с Вовой такого не случалось. Ему даже морду били только однажды, уже в Выселках — Игнатов постарался, за свою жену. А так Вова всегда чувствовал, когда пахнет жареным — и вовремя выкручивался, чувствовал, зараза, когда лучше падать в ноги и молить о прощении… Витя улыбнулся — и нажал на курки. На оба сразу.

В последний момент он вздернул стволы в потолок, и на застывшего в ужасе Иванова посыпалась щепа и шлак, служащий утеплителем — картечь разворотила и доски перекрытия, и крышу над ними. Помещение наполнилось едким пороховым дымом.

Иванов закатил глаза и упал в обморок.

— А-А-А!!! УБИВАЮТ!!! — Совершенно не ожидавшая такого поворота Галя кинулась сквозь толпу, напролом — а женщина она была весьма габаритная, если не сказать — жирная. И ее паника передалась не успевшим ничего сообразить людям.

В дверях возникла давка, проем был слишком узок для всех, желающих оказаться на улице. Иванова сработала как таран, выбив застрявших в дверях инерцией своего огромного тела. Женщины попадали за порог, подминая под себя тех, кто уже стоял на веранде. А прямо по ним проламывался на волю взбесившийся гиппопотам, в которого превратилась Галя… надо сказать, у нее были причины бояться.

Впрочем, Инга, разбившая затылок об порог веранды, дальнейшего уже не видела.

Глава 3

От самосуда Ивановых спас подоспевший председатель. Народ разорвал бы их — с той же неожиданной легкостью и жестокостью, с которой люди убивали Вадика. Когда они еще считали того человеком.

Но на этот раз у него получилось отбить жертв. Может быть, потому, что Ивановы жили в Выселках все эти годы и их воспринимали как пусть паршивых, но — своих; может быть, Валентин Александрович наконец приобрел то, чего ему так не хватало все эти годы. Уверенность в себе, отсутствие которой он так долго скрывал только что не сам от себя. Два потрепанных скандалиста жались к его ногам, он зажимал разбитый нос, она безуспешно пыталась запахнуть порванную одежду — но безуспешно, наружу все время вываливалась огромная дряблая грудь, испещренная синими дорогами вен. Было отвратительно.

А он орал на пределе связок своим медвежьим басом, во всю мочь; иногда пускал петуха, когда связок не хватало — и от этого становилось еще хуже, хотя, казалось, куда еще хуже… Он был зол на всех без исключения, готов убить любого, кто хотя бы посмеет вякнуть хоть что-то против. А они это чувствовали.

И — не вякнул никто. Еще на немного оттянулось начало ада, который ожидал их всех, уже близко, может быть — за следующим поворотом жизни, еще вчера катившей как поезд, по прямой. Жизнь сошла с рельс и завихляла, как крошащий в цементную крошку шпалы, лихорадочно трясущийся локомотив, заваливающийся под откос.

Но ведь когда-то это все должно было кончиться?

День прошел в блаженном ничегонеделании. Пришла с магазина Инга, голова в бинтах, объемистая сумка в неверной руке — Вадик и рад бы был ей помочь, хоть чем-нибудь, но она просто легла спать, отказавшись от помощи. Царапнула по краю сознания мысль, что впервые увидел здесь кого-то в бинтах, но не до того было. С сотрясением мозга реальность уже не кажется такой приятной штукой… Дождавшись, пока дыхание женщины выровняется, Вадик осторожно лег рядом, тихонько, чтобы не потревожить, обнял ее. Инга что-то неразборчиво произнесла, придвинулась к нему вплотную, положила свою ладонь — не смотря ни на что маленькую и нежную, поверх его пальцев. Вадик даже дыхание затаил — но Инга спала.

От нее пахло чем-то неопределимым, но настолько родным, что у Вадика даже в груди екнуло. Вместе. Честно, он этого совсем не ожидал, хотя и чувствовал что-то с той, первой ночи, когда они с Русланом сидели ошарашенные, забыв про дымящиеся сигареты и не замечая, что пепельные столбики падают на скатерть (он-то был ошарашен, а вот Руслан просто играл, ему бы актером быть, чувствовалось призвание). Инга в свете керосиновой лампы была такой…

Вадик осторожно устроился поудобнее, зарылся носом в струящиеся мягкой волной из под бинта волосы Инги. От них пахло летом, солнцем, полевым ветром… Наверное, в тот момент он впервые в жизни мог сказать, что счастлив.

Только неумолимо свербела где-то глубоко мысль — счастье могло длиться не день и не два, гораздо дольше, но он сам все испортил. И для этого не потребовалось многого, всего лишь исчезло напряжение на входном контуре странной установки, покрытой толстым слоем пыли и паутины — и вот ломаются на его глазах чужие жизни, захватывая по пути и его собственную. Вы в заднице, дорогой товарищ, с чем вас и поздравляю…

Вадик и сам не заметил, как сон принял его в свои теплые объятья. Перед тем, как окончательно утонуть в дреме, Вадик еще успел по-хозяйски окинуть внутренним взором повреждения дома и прикинуть, с чего лучше начать ремонт.

Улыбнулся своим мыслям — и уснул окончательно.

Затерянная в тумане коробка покалеченного дома хранила в своем черном нутре сон красивой женщины с перевязанной головой и покой того, кто еще совсем недавно мог с полным правом называть себя человеком.