Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 27)

Внизу воды не оказалось: срывающиеся с притолоки капли падали дальше, в щель шахты, скапливаясь где-то под кабиной. Здесь с освещением было получше — горела едва ли не каждая третья лампа… длинный коридор, по которому метались тревожные красные всполохи аварийных маячков, заканчивался внушительной бронированной дверью, сестрой той, что вывела к лифту. Вадик не спеша двинулся по коридору, ежесекундно ожидая какой-нибудь пакости… однако, дошел до двери без приключений. Не вынырнуло из-под потолка дуло автоматического пулемета, не открылись клапана на баллонах с отравой. Не произошло ровным счетом ничего…

«Успокойся, паникер!» — Вадик мысленно встряхнул себя за шиворот. В конце концов, это не местный вариант гробницы фараона, а всего лишь старый заброшенный бункер, построенный, скорее всего, узниками ГУЛАГа… хоть и живущий своей, непонятной жизнью, с ноткой чертовщины… нет чудес на свете, есть то, что наука не может объяснить. Пока — не может…

И — все равно, жутковато было.

На косяке двери подмигивала красным лампочка, а под ней тускло блестела большая металлическая кнопка. Как вызов лифта. Вадик прикоснулся, поколебался немного, но — нажал. Цвет лампочки сменился на зеленый, под потолком захрипел битый — перебитый звонок…

С лязгом сработали дверные запоры, взвыли электромоторы — и броневая плита поползла вверх. Нет, наверху дверь была все же не такой… Эта оказалась едва ли не полуметровой толщины. Из-под нее со свистом вырвался воздух, подняв в коридоре пыльную бурю, отскочивший от неожиданности Вадик расчихался… порог двери оказался ниже уровня пола сантиметров на десять — вороненая, тускло блестящая поверхность.

За дверью оказался всего лишь тамбур. Вадик вошел… стальные стены, стальной пол. Еще одна кнопка, управляющая еще одной дверью. Вадик нажал, но ничего не произошло. Что, дальше не пройти? Да ну, нафиг… быть такого не может. Если сдохла автоматика — должен же быть какой-то способ открыть дверь вручную? Вадик задумчиво постучал по стальной поверхности двери — да, видимо, такой же толщины. Даже взрывать бесполезно — да и нечем. Приехали? Он задумчиво оглядел крохотное помещение… и усмехнулся, увидев еще одну кнопку, закрывающую первую дверь. Он не заметил ее сразу в полумраке — сгорела контрольная лампа. Естественно, это — шлюз. Он должен защищать от любой опасности, включая химическую и радиационную. То есть — внутренняя дверь не откроется, пока не закроешь наружную. Логично? Вроде бы…

Вадик решительно утопил кнопку — и броневой лист пополз вниз. «А что, если…» — он попытался взять мысли под контроль, но было поздно. Что, если сейчас заклинит старинный механизм? Если сгорят электронные схемы управления? Тут, наверное, все собрано на лампах, на манер старых телевизоров. Да вообще, кто сказал, что механизм исправен?! Когда дверь дошла до середины, хриплое дребезжание звонка стихло. Еще секунда — и исчез последний шанс успеть выбраться обратно… Вадик тоскливо и беспомощно наблюдал, как броня отрезала его от коридора, от лифта… от надежды вернуться, пусть даже под свинцовый купол зоны.

Сирена, к которой Вадик уже привык, вдруг всхлипнула и заткнулась. Стал лучше слышен рокот моторов, прижимающих многотонную дверную плиту к порогу. Дверь дошла до упора, моторы натужно загудели, но тут же смолкли. Лязгнули запоры, вгоняемые магнитами в дверные пазы…

И осталась только тишина, припечатавшая человека как кузнечный пресс.

Вадик только теперь почувствовал, что на него давят со всех сторон тысячи тонн бетона и стали. Над головой десятки метров земли, железобетонная подушка, гравий, фундамент внешнего корпуса Если что-то сгорит или заклинит — самому ему отсюда никогда не выбраться… он снова пожалел о последнем патроне. Лучше так, чем долгие дни царапать броню, сходя с ума, пока, наконец, не умрешь от жажды. Есть еще возможность задохнуться — это побыстрее будет…

Не происходило ничего. Вадик рванулся к кнопке внутренней двери, судорожно застучал по ней — бестолку! Внешняя дверь открываться тоже не пожелала…

У него потемнело в глазах, на лбу выступила испарина. Паника обняла гортань холодными костлявыми пальцами, Вадик оперся о стену, боясь упасть. Он увяз в могильной тишине, как муха в смоле. Нет, господи, не надо… пожалуйста…

Он стал задыхаться, рванул затрещавший ворот футболки…

Щелкнуло какое-то реле, звук прозвучал как выстрел… и воздух с тихим сипением стал втягиваться в решетку под потолком. Из щелей возле самого пола выдуло облачка пыли… система защиты прогоняла воздух через фильтры. Это была не обычная процедура — но бункер функционировал в аварийном режиме. Оборудован он был, по меркам середины двадцатого века, на грани фантастики… для военных страна советов денег никогда не жалела.

Вадик напряженно ждал. Неполная минута показалась ему вечностью…

Наконец, вентиляторы стихли, а затем — Вадик облегченно перевел дух, — сработал механизм внутренней двери.

За ней оказался еще один тамбур, однако, почувствовавший себя гораздо уверенней Вадик, нажал кнопку закрытия дверей уже спокойней. Промежуточная дверь опустилась за его спиной — и почти сразу поползла вверх внутренняя.

Пахнуло затхлостью и, почти неуловимо — горелой изоляцией. Дверь открылась в небольшое помещение, разделенное пополам невысоким металлическим ограждением, сваренным из толстых труб, над которыми светил заклинивший красный маячок. «Пройди радиационный контроль!» — грозно возвещала табличка, прикрепленная к стене. Вадик не стал заходить на пост дозиметристов — все равно некому было его контролировать… он перескочил через ограждение и вошел в широкие двери, стоящие приоткрытыми. В обе стороны от него протянулся коридор — довольно широкий, застланный растрескавшимся сморщенным линолеумом, на удивление хорошо освещенный; сгоревшие лампочки здесь были скорее исключением. Напротив дверей пристроился небольшой столик, на нем — журнал охранника и старый телефонный аппарат без диска. Самого охранника видно не было. Вадик, непонятно зачем, снял трубку; осторожно, словно боясь, что укусит, поднес к уху… в ней шли длинные гудки. Не современный мелодичный зуммер, а надсадные, хриплые всхлипы. Он подождал — но на другом конце линии трубку никто не снял. — «Так, ладно… И куда дальше?»

Он осмотрелся по сторонам, пытаясь найти что-то вроде схемы эвакуации при пожаре — ага, щаз… что-то изменилось, Вадик даже не сразу сообразил — что, но сердце само забилось чаще. Он зашарил взглядом по рядам дверей, уходящих в обе стороны, по потолку, по виднеющемуся в дверном проеме помещению КПП… И — сообразил.

Маячок погас.

Над Выселками в последний раз заходило солнце, окрашивая стены домов багровым, полыхая холодным пожаром в глазницах деревенских изб.

Валентин Александрович достал из ведра с колодезной водой бутылку, обтер ее полотенцем и поставил в центре стола, где уже была сооружена нехитрая закуска. Бока емкости сразу же стали покрываться мелкой изморосью. Отлично, готова к употреблению… черт, ну и денек. Нет, он не алкоголик, но пить будет один. Жена у подруги заночует… Нужно хоть немного расслабиться, дать себе отдохнуть. Закат лил на землю тонны кармина, ветреный закат. Красиво до одури, жаль — предвещает перемену погоды.

Председатель, задумавшийся о своем, вздрогнул, когда увидел, что пробивающийся сквозь пожелтевшую от времени тюль вечерний свет окрасил его руки по локоть — словно кровью. Он не убрал рук.

Однажды, пацаном, топил котят в ведре — зима была на дворе, речка замерзла. Положил их в мешок, камень туда же, завязал и опустил в воду. Хреново завязал. Веревка слетела и несмышленыши попытались всплыть — ходить еще толком не умели, но всплывали ведь… он держал их под водой руками до тех пор, пока маленькие тощие котята не перестали толкать головами его ладони, борясь со слезами и отвращением к себе.

Потом была война. Там убивали все — и он убивал. И никакой вины не чувствовал, потому что его дело было правым, он вышвыривал из собственного дома обнаглевших нацистов. И орден свой заработал честно, вон он в шкафу пылится…

А теперь — на его совести кровь неповинных. Тошно, черт, как тогда — с котятами…

Он схватил бутылку, одним движением свернул ей голову и залпом влил в себя чуть ли не половину. Вдруг — и вправду полегчает?

Сумасшедшая проснулась… Захихикала себе под нос, что-то забормотала. Слезла, было, с нар, сделала шаг по направлению к дверям…

Едва не упала, когда ногу дернуло назад. Обруч кандалов больно впился в кожу. Цепь… снова цепь. Но ведь она не собака? Она попробовала полаять — вяло, без охотки… нет, не собака. У собаки с душой получается, а у нее — жалкая пародия.

Но от собаки осталась сводящая скулы жажда крови, она вспомнила вкус и сразу же рот наполнился слюной. Наверное, если бы она и превратилась в собаку, то в бешеную.

И в то же время Катя прекрасно все осознавала. Ей опять плохо. Ее посадили на цепь, чтобы она вела себя хорошо и никого не убила. И теперь ей сидеть здесь несколько дней.

Сейчас она еще что-то понимает — но это редкое состояние во время приступов. Слава богу, они бывают нечасто…

Звеня при каждом шаге цепью, она подошла к окну. Солнце. Оно умирает… и Катя скоро умрет, ей тесно на цепи. Ей душно… она попыталась вздохнуть глубже, так что ребра отозвались болью — но воздуха все равно не хватило. Еще глубже… некуда, но — надо… очень надо… ну же!..