Алексей Федоров – Потерянная земля (страница 26)
Все это уже вот где…
И в этом смысле Валентин Александрович даже был благодарен пришлым — рутина отступила. Нельзя сказать, что Валентин Александрович вел с ней тяжелый неравный бой, нет… до недавнего времени он даже не осознавал своей потребности в изменениях. Так привыкаешь к жажде или голоду — однажды наступает момент, когда физические терзания исчезают. Главное — снова осознать свою потребность, прежде чем она убьет тебя… Выходя из дома, он по-мальчишески пнул рассевшуюся на крыльце курицу — и даже на душе полегчало.
«Виллис» не завелся, изрядно повеселив Валентина Александровича. Такого с его машиной не случалось никогда. Ура!!!
В самом прекрасном расположении духа он прогулялся до конторы пешком. Такой он набившую оскомину деревню не видел никогда. Да хрен его знает, что изменилось. Добавились новые штрихи, детали — вроде бы и незаметные, но меняющие весь облик Выселок до неузнаваемости.
А самым странным было, естественно, идти пешком. На своем «джипе» Валентин Александрович привык ездить… ну, чуть ли, не в туалет.
Его грудь распирало, хотелось заорать, пуститься вприпрыжку, сорвать трубку (этого, как его там, ну, растение… черт, забыл… ) и обстрелять соседские окна недозревшими ягодами бузины. Солнце… господи, да оно не просто грело, оно ласкало, оно баюкало, оно было полноправным другом, принесшим лето — и самые большие каникулы. Самым лучшим другом.
Детство… Валентин Александрович, наверное, впервые задумался о том, что в детстве было здорово. Заскучал по нему. Это в человеческой натуре, руками и ногами пытаться избавиться от чего-либо — а потом жалеть. Когда уже поздно и ничего не вернешь. Даже если он помолодеет до состояния двенадцатилетнего пацана, это все равно не даст ровным счетом ничего. Не вернешь теплые материнские руки, купания на речке с друзьями по вечерам, стакан такого вкусного молока поутру… молока — хоть утопись, но вкус уже не тот. Не вернешь ту радость — и не избавишься от стальных колодок прожитых лет, от заработанного синяками и шишками жизненного опыта. От памяти войны… Не вернешь даже мир, оставшийся за невидимыми — но непреодолимыми стенами, запершими их в Выселках. Да и нет уже того мира, снаружи — новый, пугающий, совсем неизвестный.
Так что теперь — пойти утопиться? Шиш вам всем! Не дождетесь!
Валентин Александрович все же не удержался, пустился вприпрыжку. Одышка началась через несколько метров… неприятно тряслись телеса, которые он отрастил от спокойной жизни — но он скакал козлом, назло, словно пытаясь доказать что-то самому себе. С ноги слетел кожаный шлепанец, закувыркался по дороге. Валентин Александрович остановился, согнулся, пытаясь отдышаться, чувствуя сквозь тонкий носок теплоту дорожного песка — уже успел нагреться на солнце. А пошли вы все!!! Пыхтя, он снял второй шлепанец, носки…
Теплый песок просыпался сквозь непривычные пальцы ног. Валентин Александрович осторожно, неуверенно, сделал несколько шагов, подобрал блудную обувь…
Он так и пошел на работу — в одной руке портфель, в другой — шлепки с засунутыми в них носками, болезненно морщась, когда розовые пухлые пятки кололи случайные камушки. Что-то насвистывая под нос, улыбаясь своим мыслям и не обращая внимания на случайных свидетелей своего тихого бунта.
До появления хозяев оставалось меньше пары часов.
Холодная бесконечность — и он один против нее. Нет, не против… в ней. Часть ее, неотъемлемая часть. Багровый космос, в котором плавно качает истерзанный кусок мяса — и лишь по странной случайности внутри тугого клубка вен, сухожилий и нервов еще теплится огонек лампадки… жизнь…
Такая хрупкая, такая бесценная. Такая бесцельная. Исподволь разбазариваемое сокровище, которое можно лишь уничтожить — но не присвоить.
Гигантские качели останавливались, а он тонул, все глубже опускаясь во мрак, кружась как осенний лист, видя перед собой с каждой секундой темнеющий сумрак. Понемногу стали проступать и другие чувства — осязание, обоняние, слух…
Под спиной — жесткая ровная поверхность. Воет сирена. Жарко… а потом вернулась память.
Он рванулся так, что едва не растянул все связки, вскочил, забился в угол, судорожно озираясь… тишина и полумрак. На самой границе света, посреди коридора лежит темная масса.
Он не хотел смотреть. Он и так знал, что там увидит.
А еще — знал, что нового шанса не будет.
И все же Вадик подошел… спокойно, мягко ступая по грязному полу. Лицо бедолаги застыло в невыразимом ужасе, он был седой как лунь. Под телом растеклась лужа — взяли свое инстинкты; тело готовилось к решающей схватке и избавлялось от всего лишнего…
Нелепая, неуклюжая шина на ноге. Запекшаяся струйка крови, сползающая из ноздри по белой щеке мертвеца. Окровавленная и разодранная одежда. Вадика передернуло и он отвернулся. Нет, все нормально, но увидеть свой собственный труп — это явный перебор… А еще — ему стало стыдно. Перед самим собой — так, что щеки и уши раскрасились в тон пионерскому галстуку. Да нет здесь пионеров…
Он больше не боялся убившего его мрака — он точно знал, что наверху, в здании, находится только он один. Ему вернули его собственное тело — то, что он оставил прикоснувшись к двойнику. Значит — где-то должен быть и Руслан…
Вадик оказался одет так же, как при входе на полигон — пока еще чистая футболка, джинсы не были разодраны… даже в кроссовках до сих пор хлюпала вода, которую он зачерпнул в луже. Еще холодная.
Он даже не задавался вопросом, почему все получилось именно так. Двойники, смена тел, прочая чертовщина… все это не укладывалось ни в какую теорию. Неоспоримо было одно — ему помогают. Кто — не так и важно, все равно ничего с этим не поделать. Слишком уж разные весовые категории, чтобы сопротивляться…
Вадик полез по карманам, с облегчением нашел сигареты. «Значит — все не так уж плохо…»
Да даже если его используют, все равно резко повышаются шансы выжить — и выбраться отсюда. К чему он, собственно, и стремится. Зачем он сюда и полез. Дверь, значит… Попал Вадик удачно — пуля вырвала ригель, разворотив и электромагнитный замок и обе половинки двери. Створки протестующее заскрежетали несмазанными петлями…
Страх все равно остался — но где-то далеко, словно его отгородили толстой стеной… вот только неведомый кукловод не вложил в голову Вадика подробные планы комплекса — а не помешало бы…
За дверью — небольшой тамбур, в нем — турникет. За пыльным стеклом — помещение охраны. Еще одна мумия лежала, свесившись через порог караулки. Мертвый солдатик до сих пор сжимал в руках бесполезный автомат — что-то перед смертью напугало их. Видимо, по тревоге вскочили… Хотя — вахтер при входе и в ус не дул, газету читал перед смертью. А не давешний ли знакомец Вадика здесь поработал? По спине прошел морозец… да и черт с ним!
Вадик перепрыгнул через турникет. Новая дверь, на этот раз — металлическая. Со штурвалом по центру, как на подводной лодке… она задраена. Вадик взялся за колесо замка, попытался провернуть… оно подалось едва-едва. Заржавело? Вряд ли, климат здесь не тот… Переступив через мумию, Вадик принес из караулки стул, вогнал его ножку в спицы, сделав рычаг — и замок со скрипом, нехотя подался. Дверь открыла небольшую бетонную площадку с решеткой во всю стену.
А за решеткой повисла кабина лифта, из которой лился тусклый желтый свет. Довольно большая, не чета современным пеналам. Такие механизмы Вадик видел только в детстве — когда ездили с матерью в Питер, к родне. Открыв обе решетки, он опасливо ступил в кабину… та качнулась, но выдержала. Черт, боязно. Какая там высота? Да в любом случае, остается только надеяться, что не оборвутся старые тросы. Это вряд ли, конечно — и все равно не по себе. Где-то должна быть лестница, только вот — где?
На панели было только две кнопки, заботливо помеченных проштампованными в металле надписями — вверх и вниз. Ну что, была — не была? Он закрыл решетки, переплюнул через левое плечо и утопил кнопку «Вниз».
Где-то под панелью щелкнуло реле, мигнул свет — и кабина разом провалилась сантиметров на двадцать, Вадик едва удержался на ногах. Лифт, надсадно гудя, пошел вниз — судорожно, рывками. Над головой Вадика, за тонкой крышей кабины, заскрежетал ролик — он не вращался, а скользил по направляющей, высекая искры. Промелькнул порог лифтовой площадки — и за решеткой поплыла щербатая бетонная стена шахты. Внезапно кабина резко дернулась — и встала. Ч-черт… двигатель загудел на высокой истерической ноте… лифт застрял. Зараза, давай, давай!!! Вадик подпрыгнул, со всей силы саданул по полу пятками, пытаясь сдвинуть кабину с места — бесполезно. Изо всех сил ударил по кнопке, опускающей кабину — с тем же эффектом. Он оказался заперт в ловушке. Сейчас сработает предохранитель, подписав ему приговор…
Кабина скрежетнула по направляющим, дернулась — и снова пошла. Вадик обессилено привалился к стене, ну нельзя же так пугать, в конце концов!
По стене лифтовой шахты змеились трещины, в самую широкую Вадик смог бы засунуть пальцы. Вертикально вниз тянулись ржавые полосы — где-то наверху протекла труба и капли медленно бежали по щербатому бетону… Она оказалась глубокой — Вадик не взялся бы прикидывать, но по ощущениям — никак не меньше, чем у лифта в девятиэтажке. Наконец, загрохотав всеми внутренностями, кабина встала. Звук сирены стал намного громче.