Алексей Федорочев – В тени отца (страница 67)
И пусть совсем не такой представлял себе Санни роль Кабана в предстоящих событиях, теперь он уже ни в коем случае не жалел о поездке. Ведь каким задумывался итог встречи? Любым способом убедить брата отдать ключ. А каким вышел? Ключа нет. Зато есть План.
Ключ к регалиям… в его существовании маг сомневался даже без всех заверений Петра. Не зря он полдетства провел во дворце, являясь надежным и проверенным напарником императорским внукам, видя августейшую семью чаще, чем свою собственную. И никогда бы тот император, которого знал Василий, не дал бы никому второго шанса, даже любимому сыну. Поэтому в неснимаемость изменений поверил сразу. Другое дело, что до встречи имелись некоторые надежды повысить шансы Михаила.
Однако иногда взгляд со стороны все меняет. Нет, несмотря на почти открытые подталкивания Сюткина, вырывать трон для собственной задницы князь до недавнего времени не стремился. Ему вполне хватило бы безопасного местечка позади этого одиозного предмета мебели. Михаил глуп и не настроен разбираться в делах, под крылышком графа Санни вполне мог попробовать себя в роли второго закулисного правителя, а потом и – чем черт не шутит! – совсем сменить старика на этом поприще, выбившись в первый ряд. Для человека, ввязавшегося поначалу в восстание с одной-единственной целью – остаться в живых, подобные перспективы казались вполне заманчивыми.
И так бы и тешил себя молодой князь иллюзиями, если бы не слова брата-побратима. Юноши, почти ребенка, того самого, чьими устами глаголет истина. Собираясь под знамена Красного Генерала, все рассчитывали на одно – рано или поздно сильнейший маг континента убьет узурпатора. Но при всей любви к родной истории Санни что-то не мог припомнить случая, когда цареубийца оказывался обласканным новым монархом. Ни одного. Выгоды от «апоплексических ударов табакеркой» снимали другие, незамазанные, а конкретных исполнителей всегда ждала плаха, а их семьи – место на соседней виселице или опала и ссылка.
Первой мыслью после осознания стало желание сбежать как можно дальше. Был Красный Генерал – и нет его, исчез, растворился в степях! Смыло дождем, унесло ветром. Даже угрызения совести за брошенных, поверивших в него людей (а ведь были и те, кто пошел лично за ним!) на мгновение отошли на второй план.
Но все изменил План. Шитый белыми нитками, трещащий по швам, изобилующий повторами, смешавший в одну кучу важное и второстепенное. Частью повторявший мысли и даже действия Василия, а частью им противоречивший. Даже на беглый взгляд Санни нашел в нем кучу дыр и неувязок. Но листая исписанные страницы, еще не видя в них умом ничего кроме мальчишеских фантазий, князь почувствовал, как встрепенулись пыль с песком, отражая работу подсознания. Что-то было в этих неровных строках. И это что-то гнало его сейчас вперед, заставляя жалеть о каждой потраченной впустую минуте.
Глава 17
«Дурак!!! Епта, какой же я дурак! Подвид: идеально круглый! – ругал себя последними словами, тараня плечом толпу на вокзале и таща за собой Машку, – Хотел же спокойно просидеть всю мясорубку где-нибудь в тиши под опекой Васькиных людей! Не так, чтобы совсем поодаль, но и не на самом острие! А вместо тихой кулуарной переписки с потенциальными инвесторами для Санни вдруг сам – сам!!! – вызвался лезть в настороженную на меня мышеловку! Жарой голову напекло? Почувствовал себя бессмертным?!»
Пилил я себя уже третьи сутки и пока не надоедало. Вся удаль, продемонстрированная в разговоре с братом, незаметно куда-то испарилась, оставив лишь огромное недоумение: я таки действительно сам в здравом уме и твердой памяти подрядился спасать Россию забесплатно?! (почему-то этот вопрос неизменно звучал в голове с теми самыми еврейско-одесситскими интонациями, которыми так изобиловала речь Креста).
«Не бесплатно! – изредка поднимала голову моя циничная половина, – Если все пройдет успешно, то лет через десять ты можешь войти в сотню богатейших людей страны!»
«Мертвым деньги не нужны!» – тут же вылезала тщательно задавливаемая, но упорно растущая трусость.
«Просто прими это!» – голосом отца Никодима подсказывал фатализм.
«Епта, я крутой!» – кричал шалеющий от собственной бравады мальчишка Кабанчик.
«Ты войдешь в историю!» – вслед ему шептало тщеславие.
«Ты в нее уже вляпался!» – умывался горькими слезами здравый смысл.
От периодически подступающей истерики спасала только Машка, которую по-прежнему приходилось опекать – девчонка-катастрофа то и дело на ровном месте находила неприятности. То к ней в вагоне-ресторане пьяные военные прицепятся, зазывая выпить за здоровье государя-наследника (а ведь отлучился всего на пять минут!), то она потеряет документы, и мы трижды перевернем купе в их поисках, когда они спокойненько лежат в ее сумочке, завалившись за разошедшийся шов! (А ведь сука-галантерейщик обещал, что сносу этой сумочке не будет!) То на нее упадет чужой чемодан, а в итоге нас чуть не обвинят в воровстве!
Попытка оставить Машку где-нибудь в тихом городке по пути в столицу обернулась провалом. Нет, она не орала, не закатывала истерики, даже не сопротивлялась! Просто смотрела. Епта, она просто смотрела!!! Но смотрела так, как будто я предал не только ее, но и все лучшее, что было в ее короткой несчастной жизни! В ее глазах я даже видел себя, торговавшего гвоздями у Голгофы! С трудом пережив три таких взгляда, в четвертый раз заикаться о безопасном месте я не стал – черт с ней! Довезу до брата, как обещал!
И вновь – здравствуй, столица!
Траур, он в Петербурге такой траур! Закутанные в черную парчу и соболя дамы (лето в Питере – оно тоже, такое лето!) придирчивыми взглядами из неторопливо движущихся кабриолетов мерили друг друга жадными оценивавшими взглядами, их кавалеры – поголовно с черными повязками на руках – скорбеть о потерях в императорской семье предпочитали компаниями и обязательно в дорогих ресторанах. А после предписанной правилами приличий минуты молчания начинался кутеж, как в последний раз – с цыганами, медведями, иногда с пальбой, и чуть реже – с дуэлями. А наутро наступала пора доносов: кто, как и сколько раз нелестно отозвался о действующем правительстве. Еще вчера упивавшиеся полной вседозволенностью мужчины и женщины понуро шли в сопровождении конвоиров до машин с зашторенными окнами, а их места очень скоро занимали новые персоналии, и круг замыкался вновь.
В театрах давали сплошь трагедии. Модный композитор Бахтевич на декабрьские события уже успел состряпать оперу, первый голос в которой – погибшей супруги Александра великой княгини Апполинарии – отдали молодой, но подающей надежды приме Большого Императорского Театра Елизавете Логиновой – по слухам, нынешней пассии цесаревича. В прессе внезапно взлетевшую на самый Олимп певичку иначе, чем императрицей русского театра, не звали.
Молодежь показательно фрондировала: спокойно идущий по своим делам студент или гимназист мог внезапно вскочить на пьедестал любого из тут и там стоявших памятников, проорать: «Вива, Красный генерал!», бросить в толпу пачку листовок, а потом скрыться в переулках под очумелые свистки городовых. Иногда их ловили, но чаще – нет.
А на рабочих окраинах царило бурление – часть принятых за последние полгода эдиктов существенно ограничивала права трудящегося люда – таким образом цесаревич подкупал промышленников, много теряющих в случае непринятия его регалиями. Здесь в любое время можно было запросто напороться на сходку, для разгона которых применялись наводнившие столицу войска. Или напороться на нож.
Первая неделя из оговоренных с Санни на подготовку промелькнула без следа опять же почти полностью благодаря Машке. Не мог я приступать к собственным делам, не закончив с ней. Из Казани мы улепетнули налегке, с двумя худыми сумками, чуть пополнившимися в Сальске. И если мне моей хватало, то юной девушке, оказывается, нужно намного больше. Целый день походов по магазинам, с раннего утра и до позднего вечера!!! Для того чтобы купить туфли, легкие сапожки, пару платьев и летнее пальто (после мехов посреди лета на некоторых дамах я уже ничему не удивлялся). Из галантерейной лавки под хихиканье злобных продавщиц вымелся сам – ну их всех!
Потом еще день был потрачен на поиск училища, где обитал ее брат Миша. Потому что почтовый адрес «Петербург-23» оказался далеко не в самом Петербурге, а в пригороде, куда мы с трудом попали.
Пока моя обуза вовсю упивалась воссоединением с братом – крайне неприятным типом по моему разумению, занялся финансовыми вопросами – от Хака поступили деньги. Пользуясь полной машкиной безграмотностью в банковских делах, организовал ей фонд до двадцатипятилетия, навроде своего собственного. Вовремя подсуетился: Италов – теперь уже старший – пожелал наложить лапу на крестовское наследство. Показательное проявление братской любви! Сначала он на похороны матери не явился – с натяжкой могу допустить, что курсанту не так просто вырваться, да и весть могла запоздать. Но потом он продал через поверенного их с трудом выкупленный дом, оставив сестру без жилья и средств к существованию! Не объявись тогда дед, куда бы ей податься?!
Поэтому его заявочки, переданные через Машку, отклика в моей душе не нашли. А сама Машка – вот… дурочка-то! – на голубом глазу стала требовать с меня деньги для перевода на его счет. И все мои слова, что пусть тоже ей тогда половину за дом отвалит, пропускала мимо ушей. К счастью, с формальностями на тот момент уже было покончено, а то не исключаю, что психанул бы и умыл руки – вдруг дурость заразна?! Хочет – пусть ему теперь свое ежемесячное содержание переводит, поживет впроголодь, авось поумнеет!