Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс II (страница 2)

Я прибавил ещё. Почему? Мне необходимо было знать предел. Свой и машины, которой управлял. Астероидное поле стало ещё более плотным, как стена дождя.

Теперь булыжники шли так, что между ними оставались лишь жалкие щели и узкие лазы. Щели узкие и быстро схлопывающиеся. Небольшая машина входила в них, как нож в масло, а меня в эти моменты поднимало и несло на гребне предельной концентрации. Я перестал думать о том, что будет дальше, через секунду. «Дальше» больше просто не существовало. Это «дальше» стало моим следующим манёвром. Оно превратилось в следующий просвет между острых каменных граней. Дальше было тем, что я успевал – или не успевал. И пока успевал.

Раз за разом обманывая смерть, я чувствовал, как внутри поднимался дикий восторг, который хотелось выдохнуть вслух, прокричать в пустоту. Но я не выдыхал, сдерживая дыхание, потому что ровное дыхание влияло на линию полёта. Держал челюсть мягкой, расслабленной, потому что сжатая от страха она делала движения резкими и истеричными. Плечи оставались свободны, потому что свобода плеч давала мозгу необходимое пространство для манёвра.

Скорость росла дальше, накручиваясь спиралью, и вместе со скоростью в душе росло странное, тревожное и в то же время величественное чувство – подозрение.

Я знал, прекрасно знал по опыту, что у любой, даже самой жёсткой тренировки был потолок. У любой системы, написанной людьми, имелся ограничитель, «защита от дурака». У любого обучения была точка невозврата, где тебя принудительно выкидывали в реальность, обрывали сеанс, потому что дальше начинался риск выгорания синапсов. Я ждал этот ограничитель. Ждал его так же спокойно и уверенно. Он должен был появиться. Красная вспышка, надпись, сирена. Принудительное отключение должно было срезать этот безумный темп. Когда поднимусь выше дозволенного лимита безопасности, сценарий остановили бы.

Но остановки не последовало. Тишина…

Я прибавил ещё, уже с вызовом, с яростью, и поле астероидов ответило мне не остановкой, не спасительным «стоп», а лишь новым усложнением. Камней стало больше. Они пошли плотным каменным дождём, сплошным потоком, и этот дождь не оставлял места даже для микроскопической ошибки. Я увидел, как коридор впереди превращался в сжатую, смертоносную трубу, где любая, самая малая задержка мысли неминуемо превращалась бы в столкновение и распад.

И всё равно это меня не остановило. Система молчала. В молчании этом мне открылась страшная правда. Кто-то тестировал меня на всю катушку. И этому «кому-то» не нужен был обычный пилот. Им не нужен был человек, знающий меру и работающий по правилам. Им нужен был тот, кто способен заглянуть в бездну, расстегнуть ширинку, помочиться туда и не моргнуть. Тот, кто пройдёт там, где пройти невозможно. Ограничитель был отключён, потому что пределом был только я сам. И это было самое страшное и самое восхитительное открытие за сегодня.

То, что начиналось как радость и злой восторг, вдруг перебродило во мне и превратилось в жадность – неутолимую, лихорадочную жажду скорости. Я захотел ещё, я захотел большего, до дрожи в руках, до боли в висках. Скорость уничтожала всё лишнее и наносное. Испарялись опостылевшие серые стены, бесконечные, унизительные разговоры о еде, весь этот гнусный рынок тел и душ, людей с бегающими взглядами, держащих заветные пищевые таблетки в потных кулаках и карманах, тех, кто торговался за чужой голод.

Здесь, среди звёздной пыли, не было торга. Здесь были только я и вектор полёта – чистый, как математическая формула.

– Ещё! – выкрикнул я, и голос мой прозвучал не как просьба, а как требование обречённого. – Давай ещё!

Астероидное поле ответило мне мгновенно, словно живой организм, принявший вызов. Камней стало в момент ещё больше, гораздо больше! Они полезли навстречу из густой, чернильной тени, как тараканы из щелей. Да и сама тьма стала плотнее и осязаемее. Впереди, в хаосе движения, мелькнул крупный астероид – настоящий гигант, древний, шероховатый, с длинной, уродливой рваной трещиной, которая рассекала его тело подобно застывшей бархатно-чёрной молнии. Внутри трещины угадывалась такая бездонная глубина и первобытная тайна, что взгляд мой невольно зацепился за неё. Завораживающая, пугающая, смертельная красота. А красота, как известно, всегда опасна, ибо она требует внимания, а внимание здесь – валюта жизни. Я посмотрел на трещину всего лишь лишнюю долю секунды – и этого хватило.

Справа, из самой гущи непроглядной тьмы, вынырнул маленький, неприметный камень. Размером всего лишь с кулак. Но на такой скорости и кулак превратился бы в боеголовку с бетонобойным сердечником. Я увидел его боковым зрением и с леденящей ясностью осознал: траектория больше не собиралась. Уравнение не имело решения. Я дал команду через нейрошунт не мыслью даже, а криком инстинкта, чистым животным желанием уйти, выжить любой ценой. Глайдер дёрнулся, отработал маневровыми. Кабина задрожала словно в предсмертной лихорадке. Свет далёких точек за стеклом разорвался на длинные, смазанные полосы. Мир впереди стал серым, безликим, а потом взорвался ослепительно белым.

И в этом белом мареве, на одно короткое, как удар сердца, мгновение, я увидел отражение.

Бронированное стекло кабины поймало отблеск, и в этом призрачном свете проступило лицо – совсем рядом, пугающе близко, словно человек сидел у меня на плече. Лицо было спокойным, неподвижным, будто его вовсе не касалась безумная гонка, будто для него не существовало перегрузок. И в этом спокойствии сквозил абсолютный, нечеловеческий контроль.

Узнать эту гнусную рожу не составило особого труда. Чонкигешит Коль. Наш куратор.

Он смотрел на меня. Смотрел так, словно скучающий мастер проверял сложный инструмент на излом, с любопытством ожидая, когда же тот треснет, и получал извращённое, холодное удовольствие от того, что инструмент пока ещё держался, скрипел, но не ломался. Уголок его рта был чуть приподнят в довольной, хозяйской ухмылке. Взгляд ровный и тяжёлый.

Злость, горячая и удушливая, ударила мне в голову так, что руки сами собой захотели дёрнуться, вцепиться в этот призрак. Но дёргаться здесь на такой скорости – значило подписать себе смертный приговор и подарить ему победу. Я невероятным усилием воли удержал себя в узде, сковал мышцы и выдавил сквозь стиснутые зубы, потому что молчать уже не было сил, и слова жгли горло:

– Ты… тут.

Отражение дрогнуло, расплылось и исчезло, поглощённое хаосом, потому что белое сияние сменилось абсолютной чернотой.

Глава 2

Удар вышел глухим и страшным, словно великан вбил мне пудовый кулак прямо в грудную клетку и вышиб из лёгких весь воздух. Боль накатила следом, плотная и горячая, заливающая сознание до краёв. Её отмерили ровно столько, чтобы мозг запомнил урок и впечатал его в подкорку. Это уже не была та показательная «неприятность», которую выписывают зелёным новичкам для острастки. Эта боль пришла взрослой, настоящей, зрелой, прямиком из профильного уровня, из школы, где учат уважать ошибки и платить за них потом, раскрошенными зубами и кровью.

Мир разлетелся на тысячи осколков, и я провалился в вязкую, гулкую темноту. В этом небытии я ещё секунду, по инерции, слышал, как по обшивке барабанит мелкая космическая пыль, как глайдер с надрывом режет вакуум, как стонет и плачет металл, истерзанный перегрузками.

Но темнота продержалась недолго. Она изменилась, обрела плоть и вес, стала душной и настоящей, отдающей запахом моего пота и привкусом крови во рту. Я различил знакомый монотонный гул системы жизнеобеспечения и спиной почувствовал ложемент капсулы полного погружения сквозь тонкую ткань серой пижамы. Я лежал мокрый от липкого, холодного пота, и сердце колотилось так бешено, словно я всё ещё летел через астероидный пояс, уворачиваясь от смерти и расходясь с костлявой борт к борту. Фантомная боль в ушибленной груди пульсировала, жила своей жизнью и не собиралась уходить, напоминая о феерическом провале.

Я с трудом разлепил веки и упёрся мутным взглядом в белый, безупречно гладкий потолок. Космос, звёзды, свобода остались там, за стенками капсулы. Здесь была только стерильная белизна и голая, беспощадная правда моего положения.

Коль стоял рядом. Он больше не прятался в случайных отражениях и не был призраком, он стал реальным и тяжёлым присутствием, скрестив руки на груди, словно мой крах случился по расписанию.

Крышка капсулы пошла вверх, а я не торопился выбираться из ложемента. Я продолжал смотреть в потолок, изучая его белизну, потому что смотреть сейчас на ухмылку надсмотрщика было тяжелее, чем снова лететь на предельной скорости сквозь каменный дождь.

– Значит, я уже прошёл базовую подготовку… – сказал я в пустоту.

Голос вышел низким, хриплым и злым. Я узнал его не сразу.

– Вы начали профильный курс без предупреждения?

Коль промолчал. Его молчание, как всегда, говорило громче и яснее любых слов. Это было молчание власти, которое заранее отнимает у раба право спорить и задавать вопросы. И я всё равно продолжил, потому что в груди ещё бушевала инерция скорости, а скорость не терпит короткого поводка.

Я шумно вдохнул спёртый воздух и заставил дыхание выровняться, подчиниться воле. Ровное дыхание возвращает хотя бы иллюзию управления. А управление собой здесь, в этом аду, стоит дороже эмоций и истерик.