Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс II (страница 3)

– Ты доволен? – сказал я и сам услышал в голосе металлические нотки. – Ты хотел посмотреть, сколько я выдержу и где сломаюсь. Ты ставил эксперимент.

Коль продолжал молчать. Молчание держалось ровным и безучастным, как прямая линия на медицинском мониторе. Ему не требовалось оправдываться передо мной.

Я прикрыл глаза на секунду, давая себе короткую передышку, и поле астероидов тут же вспыхнуло внутри черепа яркой, болезненной вспышкой. Я снова увидел чёрную трещину, манящую бездной, подлый мелкий камень и ослепительно белое сияние финального взрыва. Виртуальная смерть, насколько я мог судить, не отличалась от настоящей. Я понял с пугающей ясностью, как граница обучения сдвинулась и перешагнула черту возможного, и я понял, что дальше они будут смещать её снова и снова, нащупывая мой предел. Они поднимут ставки, усложнят задания до абсурда и загонят меня на лезвие бритвы, пока я не научусь жить там, как у себя дома. Или пока не сломаюсь и страх не станет второй натурой.

Я облизал пересохшие губы и сказал уже не Колю, а себе, с мрачным, упрямым удовольствием:

– Ещё раз…

Если меня загнали в угол, остаётся одно: держать спину к стене и драться до конца. Я силой выдохнул воздух и добавил, чувствуя, как тело ещё мелко дрожит от напряжения недавнего полёта и пережитого стресса, а разум уже встаёт в стойку:

– Я готов!

Сколько времени прошло было неизвестно. Когда я выбрался из анатомического углубления ложемента с тяжёлым, мрачным упорством, с каким выбираются из могилы, если бы покойникам вдруг выдали эту скверную возможность. Пятый заход подряд. Тело, измученное фантомными перегрузками, знало порядок движений наизусть и действовало почти помимо воли, пока рассудок спорил с реальностью до тошноты и всё пытался понять, где кончается цифровой морок и начинается осязаемая жизнь.

Ладони, влажные от липкого пота, скользнули по гладкому борту капсулы. Пальцы, дрожащие мелкой, противной дрожью, нащупали ребро жёсткости, и я поднялся. В вертикальном положении меня удерживало не столько мышечное усилие, сколько привычка стоять прямо даже тогда, когда всё существо требует рухнуть лицом в пол. Внутри всё гудело, и это мерзкое, навязчивое ощущение жило не в ушах. Оно сидело глубже, в натянутых сухожилиях, в воспалённых нервах, в костном мозге.

Пятый заход я проглотил молча. Слова остались где-то в горле, и я позволил им там застрять, потому что здесь любой звук быстро превращается в повод, а повод в счёт, который потом выставляют по полной. Внутри это стало короткой отметкой, почти технической, как галочка в журнале, где фиксируют факт и время, а не эмоции. Я видел, как люди на этой станции пытаются торговаться жалобами, и итог у них одинаковый. Они тратят силы на объяснения, на самооправдание, на попытку выпросить снисхождение, а система берёт своё и оставляет их пустыми, как выжатую тряпку.

Виртуальная реальность в капсуле работает на другом уровне. Тело может выйти без рваных ран и без крови на ладонях, а психика всё равно получает удар так, будто кожу сдирали наждаком изнутри. Нейроинтерфейсы вгрызаются в восприятие напрямую и тащат нагрузку туда, где человек обычно прячет самое уязвимое, и мозг верит каждому касанию боли как факту. Он запоминает детали, он раскладывает их по полкам, он делает выводы, и каждый вывод пахнет страхом. Сердце разгоняет пульс до барабанной дроби, будто оно пытается выскочить из груди и сбежать раньше хозяина. Дыхание рвётся на короткие хрипы и потом снова собирается, как будто кто-то сжимает горло изнутри и отпускает рывками. Мышцы забиваются молочной кислотой, и это ощущение приходит честно, по-настоящему, с тяжестью в руках и ногах, с дрожью в суставных связках, с тупым звоном в костях. Фантомные смерти ложатся на нервную систему целиком, и каждая из них оставляет след, как ожог, который видно только изнутри.

Самое подлое в этом месте состоит в том, что мозг копит расплату. Пока человек играет в «это всего лишь тренажёр», в нём накапливается долг, и долг растёт быстрее, чем кажется. Он собирается в один узел, затягивается, крепнет, и потом приходит разом, по всем счетам сразу. Тогда в дело вступают уже не мышцы и даже не воля, тогда трещит опора внутри головы. И если в этот момент у человека остаётся только роль игрока, а не роль бойца, то рассудок уходит первым.

Я шагнул на пол станции и задержался на секунду. Мне нужно было переждать, пока зрение отпустит остатки внутренней картинки, пока перед глазами перестанут плясать кровавые мальчики и схемы прицеливания. После полёта в капсуле и стерильной пустоты реальный воздух всегда ощущается иначе, плотнее и гуще, словно вода.

Таблетку из кармана я достал на ходу резким движением, словно боялся, что кто-то перехватит руку, и закинул её в рот. Сегодня я не собирался экономить. Разжевал безвкусную массу без удовольствия. Вода ушла следом. Бутылка опустела в несколько глотков, жадных и глубоких, возвращая телу контроль. У меня была догадка, что в таблетки кладут не только питание. Там явно присутствовала какая-то химия, иначе я не объяснил бы свою работоспособность. И всё же другие не учились с моим маниакальным упорством. Я видел ещё нескольких таких, но их были единицы на весь поток.

У меня оставалось пять таблеток и пять бутылок воды. Для местных обитателей это ресурс феноменальный. Большинство держит в карманах заветренные крошки, молится на них и боится тратить, а потом всё равно падает лицом в пол от истощения, так и не воспользовавшись своими «богатствами». Я держал запас в жилой капсуле не из скупости, а потому что понимал механику этого места. Таблетка даёт организму ресурс, топливо для горения, и каждая лишняя таблетка добавляет силы, выносливость и ту кристальную ясность ума, которая нужна, чтобы закрывать круги обучения. От лишней еды здесь не становится хуже, если не загонять себя кнутом до потери ориентиров. А ориентиры я держал крепко. Можно было бы съесть и десять, и пятнадцать этих пилюль, и измученное тело только поблагодарило бы, впитав их без остатка. Сегодня восстановление до приемлемого физического и психологического состояния стоило мне половину таблетки и половину бутылки воды сверх нормы.

Мне нужно было снять напряжение, и сделать это нужно было прямо сейчас, пока оно не впилось в психику клещом и не начало диктовать поведение. Я уже видел тех, кто живёт на зажатых до скрипа зубах и на стиснутых кулаках, копит боль и неудачи, а потом срывается на первом попавшемся и превращается в зверя. Здесь такие срывы заканчиваются быстро. Появляется полицейский дроид, стреляет из станера и уносит обездвиженного бедолагу в неизвестном направлении. Экономная Академия Имперской Колониальной Администрации вряд ли пустит нарушителя в распыл, для буйных наверняка предусмотрено другое применение.

Я вышел в общий коридор, и он встретил меня неизменной процедурностью.

Свет ровный, мертвенно-холодный, без игры теней и без отдыха для глаза. Панели стен гладкие и белёсые, как кожа давно умершего, обескровленного существа, и по ним тянутся тонкие, едва заметные швы, прячущие жилы коммуникаций. Пол упругий и чуть пружинит под ногой, напоминая, что мы на станции, и шаги здесь звучат иначе. Каждый мой шаг сопровождает едва заметная светящаяся стрелка на полу, и она становится ярче, когда я останавливаюсь. Вентиляция держит одну ноту, монотонную и почти неслышную. Каждый вдох принадлежит Империи, пока я дышу в долг, и этот долг мне ещё предстоит отрабатывать.

По коридору двигались другие искусственники. Те самые, кого здесь называют «гопами». Словечко образовано из аббревиатуры «ГОП», которая расшифровывается как «гражданин с ограниченными правами». У меня не получалось связывать его с этим значением, и по инерции, по старой памяти, я вернул слову прежний смысл. Поведение у всех одно и то же, язык один и тот же, грубый и скудный, только жизненных сил осталось меньше, чем у уличной шпаны. Они внешне были похожи друг на друга сильнее, чем мне хотелось, и это одна из самых мерзких деталей местного жития. Здесь почти не встретить ярких лиц и характеров, на виду держится серый поток. Серые пижамы, голубые тела, усталые и потухшие взгляды, в которых живёт голод. Разница проявляется в мелочах и в том, кто сколько ещё выдержит, кто сколько ударов судьбы примет, и сколько кто готов заплатить совестью за минутное облегчение.

Когда я вышел на более оживлённый участок, движение массы вокруг меня поменялось почти незаметно. Гопы начали расходиться. Волна отхлынула. Кто-то смещался к стене и вжимался в неё, другой вдруг вспоминал, что ему срочно надо свернуть в боковой проход, а третьи опускали глаза, словно в сером полу нашлась невероятно важная информация. Они начали реагировать на меня так совсем недавно, и это не было признанием заслуг. Это тоже было выгодой.

Слишком много слухов, грязных и пугающих, ходило обо мне, и эти слухи кормили местных барыг, продающих их за глоток воды. Слишком много находилось тех, кто пытался проверить меня на прочность и найти слабину. Слишком много тех, кто с жадностью пираньи хотел вытащить из меня ресурс. Здесь никто не становится неприкасаемым. Здесь просто выбирают, где риск оправдан возможной прибылью, а где проще и безопаснее взять добычу помельче.