Алексей Елисеев – Край Галактики. Реверс II (страница 1)

Алексей Елисеев

Край Галактики. Реверс II

Глава 1

Я разрезал чёрную, гулкую пустоту глайдером и ловил её вкус, холодный металл на языке, когда в минуту крайнего напряжения прикусываешь губу до крови, испытывая странную, болезненную радость. Это было чувство полного освобождения. Астероиды, эти немые свидетели вечности, шли навстречу редкими, уродливыми глыбами, и я уклонялся от них лениво, с огромным запасом, словно сам космос, сжалившись над человеческой букашкой, дал мне время привыкнуть и поверить в сладкую ложь – я здесь хозяин, я властелин этой бездны.

Камни вращались медленно, величаво, как мельничные жернова, перемалывающие время и пространство. На их шершавых, изрытых боках тянулись глубокие прожилки, сколы, безобразные обожжённые пятна, оставленные миллионами лет скитаний, и я, благодаря обострённому восприятию, успевал видеть каждую мелочь, каждую трещину. Это было похоже на то, как пролистываешь чужую, полную страданий жизнь в мельчайших деталях, не испытывая при этом жалости, а лишь отстранённое любопытство.

Между глыбами оставались широкие зияющие окна, и в этих провалах звёзды стояли совершенно неподвижно. Они светили только для меня.

Мне до дрожи нравилось, что я здесь был абсолютно один. Нравилось, что вокруг не было давящих стен барака, не было спёртого воздуха, не было липких оценивающих взглядов, которые постоянно проверяли, как ты держишь лицо, не сломался ли, можно ли тебя купить или продать. Здесь не перед кем было играть роль. Можно было просто держать управление спокойно, и спокойствие это не было напускной маской, какую искусственники вынуждены были носить в Академии Имперской Колониальной Администрации. Оно шло изнутри, из того удивительного факта, что глайдер слушался меня так, как собственная рука, когда ты, повинуясь мгновенному желанию, протягиваешь её и берёшь предмет со стола.

Я почти не шевелил пальцами. В этом не было нужды. Нейроинтерфейс, интегрированный в мозг при рождении этого тела, подхватывал намерение ещё там, в тёмных глубинах подсознания, где оно только рождалось, где оно было ещё не мыслью, а лишь смутным образом, и мгновенно переводил его в движение машины.

Как такое было возможно? Всё было и сложно, и просто одновременно. Всем искусственникам внедряли при рождении особое устройство – «нейрошунт». Что-то вроде вживлённого кибернетического импланта, предназначенного для адаптации нервной системы живого разумного к работе с нейротехнологиями.

Нейрошунт служил промежуточным адаптером между мозгом и внешними устройствами, оборудованными нейролинками. Вот и получалось, что при сопряжении нейролинка и вживлённого мне нейрошунта я мог управлять техникой буквально силой мысли.

Только успевал подумать о правом уходе – и корпус мягко, послушно уходил вправо. Я смещал внимание вниз, в чёрную яму под брюхом корабля, – и глайдер проваливался под каменную тушу, проходя по идеальной дуге, которая выглядела слишком чисто, слишком профессионально для новичка, каким меня считали. Новичком я был только в использовании этой нейронной мумба-юмбы, а пилотский стаж у меня был будь здоров!

Я усмехнулся, и эта усмешка, злая и счастливая, была настоящей. В новой жизни за такую усмешку, полную превосходства, немедленно прилетали чужая зависть, жадность, звериное желание укусить, унизить, поставить на место. Здесь кусаться было некому. Камни были равнодушны, а пустота – безмолвна, и я позволил себе радоваться открыто, не пряча оскала.

Скорость держалась умеренная, почти прогулочная. Я ещё раз проверил линию движения, дал глайдеру чуть больше свободы, отпустив вожжи, и сразу почувствовал всем существом, как пространство менялось. Космос оставался всё тем же – ледяным и бесконечным, но риск стал ближе и дышал в затылок. Камни уже не просто висели декорациями, а начали требовать решения, мгновенного выбора, и этот выбор становился частью моего дыхания, частью сердечного ритма. Я прибавил скорость ещё.

Сначала совсем немного, осторожно, чтобы увидеть реакцию машины. Глайдер потянулся вперёд охотно, с хищной готовностью, будто сам давно, с тоской в механическом нутре, ждал этой команды. Дистанции между объектами начали сокращаться, и редкое поле превратилось в сложный, живой рисунок, где каждый штрих двигался, менялся, угрожал. Я перестал любоваться фактурой камня, его древней красотой, и начал работать траекторией. Теперь существовала только геометрия пути. Я прибавил ещё.

Камни пошли чаще, гуще. Между крупными, солидными глыбами появился мелкий, подлый мусор – осколки, каменная крошка, бесформенные обломки, которые не держали форму, зато прекрасно могли прошить мой кораблик от носа до кормы на такой скорости. С ними не договоришься, их не обманешь. Их нельзя было уважить почтительным расстоянием. Их приходилось считывать интуитивно, ловить их рваный ритм, пропускать мимо бронированного стекла на минимальном, волосяном зазоре, чувствуя холодок где-то под ложечкой.

И вот здесь, на грани фола, пришёл первый настоящий, пьянящий кайф от стремительного полёта.

Глайдер перестал быть машиной, а стал продолжением моих оголённых нервов. Я чувствовал корпус спиной, позвоночником, так, как чувствуют собственные рёбра после долгой, изматывающей драки – больно и отчётливо. Я чувствовал его крыло боковым зрением, как чувствуют собственную ладонь, хотя ладонь не поднята. Я чувствовал, как нейроинтерфейс накладывал поверх моего внимания тонкую светящуюся сетку подсказок, и эти подсказки не мешали, не раздражали – они делали меня точнее, совершеннее, чем был создан неизвестными генными архитекторами.

Я вошёл в узкий, как игольное ушко, просвет между двумя астероидами и вышел из него чисто, не задев и пылинки. Потом – ещё раз. Потом – ещё. С каждым удачным проходом радость внутри становилась гуще, плотнее, и вместе с радостью со дна души поднималась злость – живая, горячая, приятная, как тепло в груди после глотка спирта. Злость на то, что в АИКА меня учили ходить строем, смотреть в затылок, быть частью серой массы, а здесь, в вышине, я мог идти курсом, который выбирал себе сам.

Скорость росла дальше. Я уже не считал, ощущая только темп, который становился всё плотнее, сжимая время, и плотность поля, которая начинала давить на сознание физической тяжестью. Камни начали идти сплошным коридором, выстраиваясь в стены.

Окна между ними сузились до щелей. Прямой, безопасный путь исчез, растворившись в хаосе лабиринта из каменного крошева. Теперь траектория строилась как непрерывная цепочка решений, где каждое звено было вопросом жизни и смерти, и каждое решение требовало следующего, ещё более быстрого. Я уходил вправо, резко, до перегрузки, потому что слева шёл, вращаясь, острый обломок, и сразу, без паузы, уходил вниз, потому что справа открылся спасительный просвет, и тут же поднимался, взмывал вверх, потому что впереди вырастала глухая каменная стена. Я двигался как по шаткой, горящей лестнице, где ступени появлялись под ногой лишь на долю секунды, и если ты задерживался, если сомневался хоть на миг – ступени не становилось, и ты летел в пропасть.

Нейроинтерфейс усиливал обратную связь, заливая мозг ощущениями.

Он подмешал в тело лёгкую свинцовую тяжесть, когда перегрузка поднималась к красной черте. Он дал фантомный холод в затылке, когда я проходил слишком близко от смерти. Он отправил в предплечья тонкую, зудящую вибрацию, когда корпус резал поток каменной крошки, будто я сам раздвигал камни руками. Это всё было сделано так искусно, так аккуратно, что я начал считать эти навязанные ощущения своими собственными, родными.

Мне стало ещё лучше. Восторг захлестнул меня.

Потому что именно так работала власть скорости – как самый сильный наркотик. Она обещала абсолютный контроль и давала попробовать его на вкус – острый, металлический вкус могущества. Она заставляла поверить, что ты держишь мир за «фаберже», хотя на самом деле это мир держал тебя, готовый раздавить в любую секунду.

Я прибавил ещё. Наперекор здравому смыслу.

Звёзды, прежде неподвижные, потянулись тонкими смазанными линиями на краю зрения, превращаясь в светящиеся струны. Камни перестали быть отдельными предметами, они слились в единые массы, в потоки тени и света. Я уже не ловил их глазами по отдельности – человеческий глаз на такое не способен – а чувствовал их сенсорами машины и всем своим существом. Ловил ритм поля, как ловили ритм разъярённой толпы, когда нужно было пройти сквозь неё, не получив удара и не зацепив никого плечом.

Я ощутил, что улыбался шире и кожа на лице натянулась.

Это было безумно опасно, и именно поэтому было так невыносимо приятно. Радость здесь шла рука об руку с гибелью, рядом с последней границей, а близость этой границы делала радость настоящей, острой, неподдельной. Я слишком хорошо помнил жизнь в АИКА – тухлую и размеренную, где радость выдавали жалкими порциями, как пайку пищевых таблеток и воды. Здесь я был босым и нагим перед вечностью и наконец перестал экономить и сдерживать себя.

Глайдер нырнул под крупный астероид, похожий на череп великана, прошёл по дуге, едва не касаясь поверхности, вышел на просвет и сразу рывком ушёл влево, потому что в просвете уже стоял следующий камень, поджидая жертву. Я сделал это быстро, чисто, филигранно, и внутри щёлкнуло то самое чувство, которое я узнавал с восторгом. Чувство, когда мозг успевал сработать раньше неповоротливого тела. Когда решение рождалось и уже выполнялось в тот же миг. Когда ты управлял не руками, не мышцами и даже не осознанной мыслью, а тем глубоким, тёмным слоем инстинкта, который обычно молчал в цивилизованном человеке.